— Немудрено! Известняки кончаются, в землю уходят. Легче теперь работать. И новый ковш мы поставили, сварной, четырехкубовый, — сказал отец, повязывая галстук и разглядывая таблицу, лежавшую на столе. — Ишь, ишь, как мой Степа вверх идет! О нем уже в карьерах шумят. Жаль, за вчерашний день я данных не имею. Ну ничего, до начала совещания в таблицу впишу.
— А знаешь, батя, что Васька Марков в классе говорит? Он говорит, будто у Степана низкий потолок и вообще…
— Зряшный разговор, отцовские выдумки Васютка повторяет… — Григорий Васильевич тотчас же предупредил Паню: — Ну ладно, я это сказал только промеж нас, без выноса речи из дому, а разговору о потолке ты не верь. Когда я экскавации учился, тоже кто-то выдумал, что у меня дело не пойдет — мал, носом не вышел и грамотности не хватает. И правда! Сколько раз так башкой стукался, что искры из глаз сыпались: тут тебе и порча, и малая выработка… Иной раз чуть не плакал: «Нет мне дальше хода!» Наволочку раз ночью на подушке прогрыз от огорчения, хоть у матери спроси… А потом подучишься на всяких курсах, семинарах, съездишь в учебную командировку — глядь, уже и подрос немного. Потолок! Выдумали же такое поганое слово! Нет у нас потолка над человеком, если он расти хочет… — Григорий Васильевич надел пиджак и мимоходом растрепал Пане волосы: — Забыл тебе сказать… Филипп Константинович очень Вадиком доволен: охотно учится паренек. Колмогоров тебе спасибо передает.
— А я, батя, сейчас мало Вадьке помогаю, — ответил Паня. — Он сам волевиком стал. Ему учиться легко, у него память хорошая. А Федя Полукрюков его по арифметике и по алгебре подтягивает.
— Молодцы вы, пионеры, хоть сейчас в комсомол вас принимай! — Взяв из рук Пани шляпу, Григорий Васильевич лукаво подмигнул ему: — Где бы мне того человека повстречать, который говорил, что Вадик и недисциплинированный, и такой, и сякой… Я бы этому человеку припомнил, как он для своего товарища потолок придумывал. А?
— Ох, батя, и хитрый же ты! — рассмеялся Паня.
— Понял, брат, как о человеке судить надо: не спеша да с одумкой… Так, значит, принесешь таблицу?
Он ушел. Паня поупражнялся с острогой, пронзая воображаемых рыб на дне воображаемой Потеряйки, закончил таблицу и отправился во второй карьер.
На площади Труда Паня увидел неожиданного попутчика.
— Вадька-а! — закричал он. — Подожди!