Голубок заметался: казалось, он хотел раздвоиться, чтобы одновременно и продолжать путь по прямой к завалу и свернуть в боковой узкий штрек.
Решили разделиться: Игошин, Трофимов и Абасин должны были выйти к завалу и убедиться, что «те» не пробились в альмариновый забой; Павел с Мишей и Голубком отправлялись по боковой выработке.
— Желаю вам удачи, Павел Петрович! — сказал Игошин. — Необдуманно на опасность не идите. Все равно они в мышеловке. Оставляйте за собой след, спасительную нить Ариадны. У вас блокнота нет?.. Записная книжка? Ну вот, бросайте листки посредине штрека через каждые пять минут движения… Доктор, у вас есть блокнот… Вот славно, передайте чистые листки Павлу Петровичу. Теперь вперед!
Голубок так резко бросился в боковую выработку, что, сдержанный цепью, повис передними лапами в воздухе. Не спуская собаку с цепи, Павел спешил за нею; в двух шагах от него бежал Миша, взявшийся бросать листки. Трудно было бы сказать, сколько времени продолжался бег по узкой и низкой, по-видимому старинной выработке, крепленной почти черными от времени и чересчур толстыми стойками.
По временам Голубок нетерпеливо оборачивался к Павлу, едва слышно взвизгивал, точно хотел сказать: «Медленно, слишком медленно! Отпусти меня, если не можешь идти быстрее».
Вдруг он замедлил движение и пошел, стелясь по земле, едва давая Павлу чувствовать рукой цепь. — Тихо, Миша!
— Есть тихо! — шепотом ответил Первухин. Движения Голубка становились все осторожнее; потом с предупреждающим глухим рычаньем он плашмя лег на землю. Павел прикрыл стекло фонарика и сделал несколько шагов вперед.
— Пересечение выработок, — шепнул он. Бесшумно, медленно Голубок подполз к угловой стойке. Павел слышал его дыхание; слышал он и дыхание Миши, стоявшего рядом. Несколько секунд, показавшихся бесконечными, люди прислушивались в темноте.
— Слышите? — шепнул Павел.
. — Ничего… — ответил настороженный Миша и почти тотчас же добавил: — Идут… Может быть, наши?