— Что вы хотите сказать в заключение?
— Мне жить недолго осталось, гражданин следователь: доконал меня американский выродок. Прошу передать Павлу Петровичу, что помру я с тяжелой душой, что крепко перед ним виноват, а пуще всего в том, что, отводя Павла Петровича от Клятой шахты, говорил я плохое о Петре Павловиче, иродом его выставил. Пускай Павел Петрович своего родителя не стыдится: человек был светлой души и ни в чем не виноват, а то, что нанесли на него Прайсы, то прахом навсегда развеяно.
А Марии Александровне Расковаловой прошу сказать, что завещание и ее долю камней я ей потому не передал, что сама же она отказалась от помощи и со мной очень гордо говорила. Пусть простит меня по милости своей, а вообще я к ней со всем уважением… Очень прошу вас, гражданин следователь, передать мои слова Павлу Петровичу и Марии Александровне.
— Я очень благодарен вам, — сказал Павел, сложив прочитанные листки в папку.
— Это не столько моя инициатива, сколько моего начальства, — пояснил Игошин, глядя на гостя сквозь дымок папиросы. — Изредка мы прибегаем к такой практике: объясняем человеку, что вокруг него творилось, чтобы он напрасно не ломал голову, над догадками. Теперь, надеюсь, вам ясна вся картина?
— Вполне… Ясно все, что касается Клятой шахты.
В большом и светлом кабинете Игошина снова стало тихо. Едва заметно улыбаясь, Игошин поглаживал тщательно выбритый подбородок. По этой улыбке, по блеску темных глаз чувствовалось, что майор не считает разговор законченным.
— Да, ясно все, что касается шахты и меня, — повторил Павел.
— А все остальное в тени, — подсказал майор.
— Да…