Помещица отошла в сторонку и села. Она смотрела на деревья, на красные плоды. Все это было ее собственностью. Если кто-нибудь, бывало, прошмыгнет под деревом, ей стоило лишь бросить взгляд, и к ней подходили с заискивающими объяснениями. Как же это случилось, что теперь никто не признает ее, что в ее саду так много народу, что все лазают по ее деревьям, топчут ее землю, а она здесь чужая, точно попрошайка, которой никто не бросит и яблока?
Скрывая ненависть, она смотрела, как веселятся люди, даже не глядя в ее сторону. Она злобно думала: и эта старая скотина Ли Бао-тан против меня. Подлый пес! Сколько лет я его кормила! Вот уж верно, что люди познаются в беде! Искать сочувствия ей было не у кого.
Жена Ли не была труслива. Еще в прошлом году, когда рассчитались с семьей ее матери, она почувствовала приближение шквала и поняла, что падение ее дома — вопрос недалекого будущего. Все ее помыслы сосредоточились на том, как укрыться от этой бури. Не веря, что новое останется навсегда, она решила действовать хитростью и прежде всего задобрить крестьян щедростью; она часто дарила беднякам старую одежду, давала взаймы немного зерна, вдруг стала замечать своих батраков, болтала с ними, лучше кормила их. Появляясь на улице, помещица с напускным добродушием заводила беседу с активистами, звала их к себе выпить вина. Она взяла на себя всю домашнюю работу, даже частенько относила в поле обед батракам, помогала им полоть, молотить. В деревне говорили про нее, что она женщина неплохая, ругали только ее мужа, помещика Ли. Она постоянно жаловалась, что дела у них плохи, что в этом году снова придется продавать землю. Кое-кто верил этим причитаниям, жалел ее. Но теперь она видела, что беды не избежать и что ей остается только, стиснув зубы, притаиться и переждать, пока пронесется шквал. Разве она когда-нибудь давала волю своей ненависти? А они? Сколько ей пришлось пережить! Каким унижениям она подвергалась, стараясь женской покорностью пробудить в них великодушие! Крестьяне забирались все глубже, а помещица, испытывая лютую злобу к «грабителям», медленно шла по саду, останавливаясь, озираясь вокруг, не в силах уйти со своей земли.
В полдень все ушли обедать. В саду воцарилась тишина. Помещица снова прошлась по саду, осматривая зеленую листву, которая сразу потускнела, лишившись ярких плодов. Сняты были все фрукты, даже несозревшие. Она обошла красный холмик. Как она была счастлива здесь когда-то! Но теперь все было ей ненавистно. «Вон под деревом сторож сидит, охраняет!»
Обойдя сад кругом, она приблизилась к роднику, принадлежавшему теперь старому Гу Юну. Старик не стал изменять течения и никогда не преграждал воду. Пробиваясь с журчанием из-под опрокинутого котелка, ручеек извилистой лентой кружил по фруктовому саду, орошая двадцать или тридцать му земли. «Как я жалела, что мы продали эту землю, — вспоминала жена Ли, — и как жалею теперь, что не продали и остальной!»
В саду Гу Юна было безлюдно. Согнулись под тяжестью плодов ветви деревьев. Перезрелые уже спадали. Гу Юй скупился и на удобрения и на рабочие руки. Груш росло немного, больше было яблонь, и яблоки поражали своей величиной.
Помещица со злобной радостью подумала о том, что у Гу Юна тоже отобрали сад. Если продавать фрукты помещиков, так забрать у всех. Если делить землю, так уж всю, никого не щадя.
Взрыв женского смеха прервал ее размышления. На другом берегу среди деревьев мелькнуло что-то светло-голубое. Кто бы это мог быть? — припоминала помещица. Она подошла к самой воде; сломанная ива перекинулась через ручей и придавила своей тяжестью грушу на другом берегу. Дерево наполовину засохло, но одна из его ветвей была усеяна грушами. И она вспомнила, чей сад раскинулся по ту сторону ручья. «Ага, это Хэйни!»
Хэйни в голубой кофте и белых штанах, словно дятел, прилепилась к дереву. Плоды, как яркие звезды, один за другим, падали из ее рук в корзину, висевшую на ветке. Листва почти закрывала ее, и казалось, что она сидит в большой зеленой клетке. Время от времени она соскальзывала с лестницы, приставленной к дереву, зайцем подскакивала к ней младшая невестка, забирала корзину, а Дани кричала:
— Чего ты расшалилась, Хэйни!