— Ах, — вздыхала старуха, — ведь знаешь, какой у меня старик упрямый. Он сегодня сам идет на собрание. Никогда-то слова мне не скажет. Пойдет — молчит, а вернется — тоже молчит. Ведь идет-то он на собрание только для того, чтобы оставили в покое нашего сына Цин-хуая. И вдруг он там увидит меня. Нет, нет! Заест он меня!
Старуха была женой Хоу Чжун-цюаня, того самого, который прославился на всю деревню, вернув тайком помещику землю, выделенную ему весной. Его сын Цин-хуай тогда так рассердился, что топал на него ногами, ругал старым тупицей, старик же гонялся за сыном с метлой.
Крестьянский союз, узнав об этом, попытался было вмешаться, но старик ни в чем не признавался и ни за что не поддавался на уговоры союза.
— А ты не сумеешь, тетушка, обругать мужа да объяснять ему, как изменилась жизнь? — воробьем наскакивала на нее жена пастуха. — Сыщи-ка другого такого, что не желает до самой смерти расстаться со своим рабством и нищетой!
Но старуха продолжала упорствовать и вернулась домой, а остальные женщины отправились во двор бывшего помещика Сюй Юу.
Уже смеркалось. По улице возле ворот шагал взад и вперед патруль — десяток вооруженных ополченцев, — проверяя каждого входившего во двор. Пыталась пройти на собрание и мать Гу Чан-шэна, но патруль ее не пропускал.
— Иди-ка домой, скоро ночь, — уговаривали ее.
— Если тебе что нужно, — объяснял ей один из ополченцев, — придешь завтра, поговоришь с кем-нибудь из руководителей, а здесь, у ворот, не стой.
Но она не уступала:
— А если мне хочется? Нельзя уж и на улице побыть. Был бы мой Чан-шэн дома! Вы все толкуете, что заботитесь о семьях фронтовиков, а мне не даете даже у ворот постоять!