Вся семья дяди Ли Чжи-сяна ушла на уборку конопли, даже женщин не было дома — на двери висел замок. Удивленные соседи спрашивали участливо.
— Ты что, заболел? Побледнел-то как!
Ли Чжи-сян зашел к другому дяде. Сухонький старичок только что слез с крыши, которую обмазывал глиной. Растопырив измазанные пальцы, он повел племянника в дом.
— Отдыхаешь сегодня, не работаешь? А у меня беда! Дом совсем разваливается. Крыша протекает. Если на улице сильный дождь, в доме он, правда, слабее; зато, когда на улице перестанет, в комнате все еще льет да льет. Давно я собираюсь переехать отсюда. Столько денег уходит каждый год на починку! Хватило бы оплатить хорошую квартиру, жили бы удобнее. Но я стар, не смею и рта раскрыть. Ведь дом-то дяди Хоу Дянь-куя! Сколько уж лет я у него арендатором, да и в родстве мы с ним. Теперь для него настали черные дни. Когда стена валится, пнуть ее много охотников. Но я в таком деле не участник… Посиди у нас. Поглядим, над чем хлопочет твоя тетка.
Старик зачерпнул ковшом воду, набрал полный рот и, брызгая на руки, наскоро помыл их. Потом вытер о старую синюю безрукавку, оставляя на ней следы глины.
Хоу Чжун-цюань, которого лет сорок назад прозвали Номи[27], за то, что он был белым и толстым, теперь так высох, что походил на черствый хлебец из гречневой муки. Только живые глаза его блестели по-прежнему.
Приветливо улыбаясь, тетка спустилась с кана.
— Ах! Круглый год только и делаем, что заплаты на свои прорехи кладем. — Она собрала груду лохмотьев неопределенного цвета и сунула в изголовье кана.
— Твоя жена далеко пойдет. Совсем захлопоталась.
— Присаживайся на кан, отдохни. Ведь у тебя редко бывает свободная минута. Покурим, — сказал старик.