— Черноволосый народ мучается, терпит бедствия в голодные годы, но верующие, как на лихом скакуне, перенесутся на Западное небо! — проповедовал Хоу Дянь-куй.
Всех развеселил этот рассказ, и Чжао Цюань-гуна заставили пропеть молитву:
Все наши помыслы о тебе,
Наш великий Майтрея [34].
И днем и ночью храним тебя в душе,
Омитофо [35].
Ли Чан рассказал бригаде, как весной, когда решили рассчитаться с Хоу Дянь-куем, старик прикинулся больным и не пошел на собрание, а потом, когда его привели силой, Чжао Цюань-гун ударил помещика по лицу за то, что тот обманом завлек его в свою секту.
Когда очередь дошла до Цзян Ши-жуна, активисты сказали, что с ним уже свели счеты, что теперь он — даже утверждали некоторые — изменился к лучшему.
Вспомнили о Ван Жуне, преданной собаке помещика Сюй Юу. В прошлом году его не удалось привлечь к ответу, а весной тоже пришлось отпустить — район дал указания сосредоточить внимание на немногих лицах. Ван Жун лебезил перед Сюй Юу, когда тот был начальником волости, состоял у него на посылках, помогал ему даже по делам угольной компании в Синьбаоане. Ван Жун — настоящая собака, глаза у него, как у ищейки. Он присвоил себе имущество брата-калеки — его три с половиной му земли на косогоре, морит его голодом и не позволяет ему жениться. Активисты вовсю ругали Ван Жуна, но всем стало ясно, что он не помещик, а самый настоящий бедняк, даже под середняка его не подвести, и о борьбе с ним не могло быть и речи.
Собрание затягивалось. Имен выдвигалось немало: у одного было много земли, другой отдавал землю в аренду, третий побывал в старостах при японцах. Необходимо было свести счеты со всеми — с одними мягче, с другими покруче. Но среди них не нашлось никого, чьи преступления могли бы зажечь народ огнем гнева.