До чего же они ветхи!
На дне было душно, но не так жарко, как наверху. Булатов порадовался тому, что спустился сюда, и, не дожидаясь Киселева с Никитиным, стал насыпать в ведро песок. Лопата ударилась о что-то твердое. Неужели опять басмачи сбросили в колодец дохлого верблюда, как в Бак-Кую? Но почему же не пахнет падалью?
Бак-Кую!.. Как рассчитывали пограничники на этот злосчастный Бак-Кую! Но надежды их не оправдались.
Весь путь, все пять дней, проведенных в пустыне, вспомнились в это мгновение Булатову.
Первые два дня прошли без всяких происшествий.
Беды начались с вечера 10 мая. Наступило время, назначенное для связи с Джураевым. Радист надел наушники и, нажимая на деревянную головку ключа, начал выстукивать по азбуке Морзе: «Пятерка», «Пятерка», вы слышите меня? Отвечайте. Я — «Тройка». Я — «Тройка». Настраивайтесь. Раз, два… «Пятерка», вы слышите меня?..»
В отряде все уже спали, кроме часовых, а Шаров и Булатов все еще сидели около радиста и ждали, но «Пятерка» — рация джураевского отряда — не отвечала. Что же случилось с Касымом? Может, у него испортилась рация? Хорошо бы, если так, потому что ведь молчание «Пятерки» могло означать только одно из двух: порчу рации или гибель отряда. Неужели осторожный, расчетливый Джураев ввязался-таки в бой с бандой? Ахмат-Мурда сам не начнет драки — он знает: если его настигли бойцы добровольческого отряда, то где-нибудь поблизости находятся и пограничники.
Шаров приказал поднять людей, и отряд продолжал свой путь на северо-восток.
Луна взошла мутная, подернутая серой пеленой — предвестие самума.
Ветер, сначала тихий, часам к семи набрал силу. Барханы дымились. Песчаная пыль закрыла небо. Все кругом стало желто-серым, зыбким, тонкое скрипучее пение песков не предвещало ничего хорошего.