Находящаяся в городе набережная придаёт ему важный вид. На ней выстроены прекрасные здания, принадлежащие европейским купцам. Из них английская и голландская фактории могут быть названы великолепными. Что же касается строений, принадлежащих собственно китайцам, то и самые лучшие из них довольно невзрачны, а о домах бедных китайцев уже и говорить нечего. Многие из них не имеют другого отверстия, кроме двери, которая завешивается цыновкой или тонкими ширмами, сделанными из бамбука. Богатые дома состоят из нескольких четырёхугольных дворов, вымощенных кирпичом, на которых у стен строятся беседки, где ставятся стулья, столы и горшки с цветами или плодовыми деревьями. В других посредине делается небольшой пруд или ставится большая глиняная чаша для золотых рыбок, иметь которую китайцы считают большим удовольствием. Такие дома состоят большей частью из двух помещений и несколько походят на раскинутые палатки. Верхний этаж китайского дома можно считать за внутренние покои, в которых живут женщины, если нет особого сераля. Следовательно, вход в них для всех воспрещён. Китайские храмы, которых здесь великое множество, также мало украшают город. Даже самые большие из них (Об одном из них упомяну впоследствии.) не заслуживают особенного внимания по своему внешнему виду.

Хотя некоторые путешественники пытались определить число жителей Кантона, но, мне кажется, это нельзя сделать без большой ошибки. Торговля с европейцами заставляет стекаться в этот город множество людей во время пребывания купеческих судов. В отсутствие же их число жителей значительно уменьшается. Летом праздные люди уходят во внутренние части провинции и работают на полях вместе со своими родственниками, а в городе остаются только одни обыватели и те, всё богатство которых состоит из малых, покрытых цыновками лодок. Эти бедняки принуждены искать себе насущного хлеба на воде, так как на берегу не имеют ни малейшего имущества. Людей такого состояния в Кантоне, как уверяют, великое множество, а река Тигрис ими наполнена. Иные промышляют перевозом, другие же с крайним вниманием стерегут, не будет ли брошено в воду какое-нибудь мертвое животное, чтобы подхватить его себе в пищу. Они ничего не допустят упасть в реку. Многие из них разъезжают между кораблями и достают железными граблями со дна разные упавшие безделицы, вытащив которые, продают их и тем доставляют себе пропитание.

Кантон можно разделить на две главные части: внешнюю и внутреннюю. В последнюю никто из иностранцев не может войти, ибо в ней живут наместник провинции и все знатные чиновники. Этот город принадлежит к числу первых торговых городов на свете. Кроме европейских и американских кораблей, которые ежегодно вывозят отсюда до 30 000 тонн разных товаров, вся Индия и морской берег до Малакского пролива ведут с ним торговлю. Вследствие чрезвычайной многолюдности, здесь ни в чём не может быть остановки, хотя бы удвоилось упомянутое число приходящих кораблей. Погрузка и выгрузка товаров в этом городе производится с удивительной скоростью, только бы не вмешалось правительство. В противном же случае неминуемо должна последовать несносная медлительность. Кантонские начальники, вместо надлежащего наблюдения за порядком торговли, весьма выгодной для их государства, заботятся только об изыскании способов грабежа для своего обогащения. Во всей Китайской империи существует полное рабство. Поэтому каждый принуждён сносить свою участь, как бы она ни была горька. Первый китайский купец — не что иное, как казначей наместника или таможенного начальника. Он обязан доставлять тому или другому всё, что только потребуется, не ожидая никакой платы. Иначе его спина непременно почувствует тягость вины. Скажем здесь мимоходом, что в Китае никто не избавлен от телесного наказания. Мало того, каждый может наказывать, как ему вздумается, всех, ниже его по сословию. В седьмой главе путешествия Барроу[203] сказано, что всякий государственный чиновник от 9 до 4-го класса имеет право наказывать бамбуком младшего после себя, а император предоставил себе честь наказывать своих министров и чиновников первых четырёх классов. Известно, что покойный император Киеньлонг[204] приказал однажды высечь двух своих совершеннолетних сыновей, один из которых, кажется, теперь царствует. Поэтому неудивительно, что подчинённые в Кантоне слепо повинуются своим начальникам и безмолвно удовлетворяют их алчность, а особенно когда большая часть их личных убытков падает на иностранцев, на товары которых можно налагать цену по произволу.

Из Кантона вывозится, большей частью, чай, а потом уже следуют: китайка, шёлк, фарфор, ревень и прочие. Чаем нагружаются все суда, а особенно английские, которые обыкновенно прочих товаров, исключая ревень, берут понемногу. Главный же ввоз состоит из мехов, тонких сукон, шерстяных материй, олова, жести и испанских талеров[205]. Последние предпочитают всему прочему, так как на них без всякого препятствия можно дёшево купить лучшие товары. Меха же, напротив, так непостоянны в цене, что наперёд никто не может знать, сколько за них получит, особенно потому, что теперь с этим товаром ежегодно приходит множество кораблей из Американских Соединённых Штатов. Этим летом на них привезено до 20 000 морских бобров, которые были проданы от 17 до 19 пиастров каждый. Последяя из этих цен была оплачена чаем, а первую мы получили потому, что одну половину брали товаром, а другую деньгами. Такая дешевизна происходит не только от большого привоза, но больше всего ей способствует грабёж таможенного чиновника. Он присваивает себе право выбирать на каждом судне самые лучшие меха или делает условие с купцом, покупающим груз корабля, сколько тысяч талеров ему следует заплатить за то, чтобы он отказался от этого насильственного выбора. С нашего Луквы было взято 7 000 пиастров. Столь непростительные наглости, вместе с пошлиной и другими издержками значительно уменьшают цену товара, и продавцы остаются часто в убытке.

Вся иностранная торговля находится здесь в руках одиннадцати человек, известных под именем гонгов[206]; кроме них, никто не может купить иностранных товаров. Как только судно придёт в Вампу, хозяин его извещает упомянутых купцов о привезённых им товарах и выбирает из них одного поручителя в добром своём поведении и исправной плате пошлины. Поручитель обыкновенно бывает и покупателем привезённого груза. Без этого же ничего не позволяется свезти на берег. Перед этим на корабль посылаются поверенные гонгов, которые, осмотрев привезённые вещи, назначают на них цену, и как только получат на неё согласие, то всё перевозят в купеческие амбары. При таком условии ни один продавец никак не может определить настоящую цену своего товара, а должен большей частью зависеть от гонгов, которые каждую вещь оценивают по своим расчётам. Эта монополия и грабёж начальников обесценивают все привозимые товары, и, напротив того, возвышают цену китайских вещей до такой степени, что в скором времени надобно ожидать если не совершенного прекращения торговли, то, по крайней мере, неизбежных убытков, которые принуждены будут понести европейские купцы.

Повидимому, сами китайцы стараются ускорить это событие, ибо не проходит года, в течение которого они бы не выдумали чего-нибудь нового во вред иностранцам, которых они считают людьми, не способными прожить без китайских товаров. Таким мнением заражены все китайцы без исключения, и потому каждый европеец должен здесь платить за всё, по крайней мере, вдвое против настоящей цены. Никто из них сам не может купить никаких съестных припасов, а непременно должен иметь как на корабле, так и на берегу компрадора или нечто вроде дворецкого из китайцев, который набавляет на каждую вещь, сколько ему угодно, и, кроме обмана, ещё требует за свою услугу большого подарка, без чего невозможно обойтись. Одним словом, здесь ничего не делается без обмана, и притом весьма наглого и грубого. Всего же несноснее то, что невозможно найти правосудия ни за какую нанесённую обиду. Ни одному иностранцу не позволяется видеть наместника или же послать письмо без величайших затруднений, и притом оно должно быть сочинено в крайне униженных выражениях. Если же оно написано хотя бы немного свободнее, а особенно, когда в нём упоминается хотя слегка о каком-либо злоупотреблении или несправедливости управляющих, в чём никогда не бывает недостатка, то никто не посмеет не только его перевести, но и вручить. Если европейцам случится когда-либо иметь влияние на пекинский двор, то они, по моему мнению, должны добиться прежде всего предоставления своим купцам преимущества не только видеться с кантонским наместником и объясняться с ним лично, но посылать также письма прямо с жалобами в Пекин, когда этого потребует необходимость. Теперь же ни одна строчка не отправляется в столицу без латинского перевода, который прочитывается до десяти раз прежде, нежели будет представлен в назначенное ему место. Поскольку такие предосторожности приняты чиновниками единственно для того, чтобы скрыть от сведения высшей власти свои несправедливые поступки, то, кажется, нет другого способа, кроме предложенного мной, к предотвращению этого злоупотребления и для снискания правосудия. Россия, по моему мнению, имеет возможность предоставить своему купечеству все вышеуказанные выгоды, если наша торговля сделается обширнее и важнее в этой стране.

Эта местность производит всё необходимое для жизни человека. Здешние животные всякого рода, птицы и зелень отменно хороши. Обыкновенная же пища китайцев состоит из сарацинского пшена[207], которое родится в большом изобилии. Оно в таком же общем употреблении у китайцев, как рожь в России. Это пшено, служит ежедневной пищей как богатому, так и бедному, с той только разницей, что первый имеет возможность пользоваться хорошими его сортами и в большом количестве, а последний довольствуется сарацинским пшеном посредственного качества и не более 2 или 3 кади[208] в сутки. Здесь употребляют напиток, называемый шамшу, приготовляемый также из этого пшена. Он довольно вкусен, если приготовлен надлежащим образом, в противном же случае крайне неприятен и даже вреден для здоровья, если его неумеренно употреблять. Кроме того, самое обычное питье у китайцев — чай, который все без изъятия пьют без сахара, настаивая в чашках с крышками.

Многие утверждают, что китайское государство чрезвычайно богато, но я должен добавить, со своей стороны, что нигде нельзя найти подобной бедности, какой удручены бесчисленные семьи в этом обширном царстве, если об этом позволено будет заключать по виденным мной примерам и по рассказам самих китайцев. Китайские улицы наполнены нищими, кроме тех бедных людей, о которых я упомянул выше и которые, по причине крайней своей нищеты, принуждены, быть может, из рода в род, проводить свою жизнь на малых лодках и с огромной заботой и трудами отыскивать себе самое скудное пропитание. Впрочем, такая бедность не является следствием тяжёлых государственных налогов, так как нет народа в Европе, который бы платил столь малые подати своему правительству, как китайцы (Барроу в своем путешествии говорит, что государственные доходы Китайской империи не всегда одинаковы. Большие или меньшие их размеры зависят от урожая. Они состоят из десятой части всего урожая, кроме дани, пени, конфискации и подарков. Доходы эти достигают иногда 66 миллионов фунтов стерлингов на английские деньги. Употребление их, по свидетельству того же самого путешественника, распределено следующим образом: на жалованье штатским чинам 1 973 333 фунта стерлингов, на содержание войска 49 982 933, на императорскую фамилию и двор 14 043 734. В 1797 году последняя сумма достигла лишь 12 009 000 фунтов стерлингов.).