Ганнибал приблизился к Салапии в четвертую стражу. Первыми шли римские перебежчики в обычном римском вооружении. Подойдя к воротам, они вызывают караульных и велят отворять консулу; говорят все, конечно, по-латыни. Караульные, словно разбуженные их криком, бестолково суетятся, как бы спросонья. Опускная решетка была закрыта; одни налегают на рычаг, другие тянут канаты, и решетка уходит вверх, но не до конца, а только на высоту человеческого роста. Едва путь открывается, перебежчики мигом влетают в ворота. Пропустив человек около шестисот, караульные внезапно бросают канаты, и решетка с грохотом падает. Римляне и горожане одни дружно нападают на перебежчиков, которые несли оружие по-дорожному, за плечами и даже не успели взять его наизготовку, другие, со стен и башен, мечут во врага камни, заостренные колья, дротики.
Так Ганнибал попался в сети, которые сам же раскинул. Он покинул Апулию и двинулся в Бруттий. Лишь после этого расстался со стоянкой в горах консул Криспин. Войску Марцелла он приказал возвратиться в Венусию, а со своими легионами направился в Капую, хотя жестоко страдал от ран и даже качание носилок – идти или ехать верхом он не мог – причиняло ему нестерпимые муки. Он написал в Рим о смерти Марцелла и о том, что собственная его жизнь тоже в опасности; прибыть в столицу для руководства консульскими выборами он не в состоянии, а потому необходимо назначить диктатора.
Письмо Криспина вызвало в сенате скорбь о погибшем и страх за того, кто был еще жив. Но консульские выборы должны были состояться во что бы то ни стало, и Криспина просили назначить диктатора.
Марк Ливий соглашается принять консульство.
На исходе года Тит Квинтий Криспин умер, успев назначить диктатором Тита Манлия Торквата. В один год погибли оба консула, и притом по глупой случайности, не совершив ничего достойного памяти, – такой беды не случалось еще никогда, ни в одной из войн. Для осиротевшего государства первой заботою было избрать новых консулов, не менее мужественных, чем прежние, но более надежно защищенных против пунийского коварства.
Всю эту войну, говорили римляне, неразумная торопливость и чрезмерная горячность полководцев – главный источник наших бед. Вот и теперь то же. Но бессмертные боги милостивы к римскому народу: они пощадили ни в чем не повинные войска и лишь сами консулы поплатились за свое безрассудство.
Обсуждая, кто более других достоин занять консульскую должность, сенаторы почти в один голос называли Гая Клавдия Нерона. Однако же для борьбы с Ганнибалом он казался недостаточно сдержанным и хладнокровным, надо было дать ему в товарищи человека, чья осторожность и здравый смысл служили бы противовесом пылкости Нерона. И вдруг многие вспомнили про Марка Ливия. Много лет назад, за год до начала войны с Ганнибалом, он был консулом и успешно воевал против иллирийцев. Но как только срок его консульства закончился, Ливия обвинили в том, что из добычи, захваченной в Иллирии, он слишком большую долю взял себе[83]Товарищем Ливия по должности был Эмилий Павел, погибший при Каннах; обвинения против Ливия затронули и его (см. стр. 83).. Народное собрание осудило его, и, возмущенный и оскорбленный приговором народа, Ливий уехал в деревню и жил там безвыездно. Лишь восемь лет спустя когда консулами были Марк Марцелл и Марк Валерий, они заставили его вернуться в Рим. Но и тут Ливий продолжал ходить в поношенном, темном платье, не брился, не стриг волос, всею внешностью своей показывая, что не забыл давней обиды. Цензоры приказали епу остричься, одеться как следует и приходить в сенат; однако жив курии он всегда молчал – до тех пор, пока однажды не оказалось поставленным под угрозу доброе имя его родственника, начальника тарентской крепости. Ливий произнес речь, и это вызвало всеобщее внимание. Пошли разговоры, что народ допустил несправедливость, что государство несет тяжелый ущерб, не пользуясь службою и разумом такого человека, как Ливий, да еще в такие трудные времена.
Все сходились на том, что товарищем Гая Нерона по консульству должен быть Марк Ливий, и только один в целом Риме был с этим не согласен – сам Ливий. Он говорил:
– Вы не сжалились надо мною, когда в траурном платье я молил вас о сострадании[84]Таков был обычай. Даже если человек не чувствовал себя виновным и начисто отрицал свою вину, он должен был в траурном платье, небритый и нечесаный просить народ о помощи и милости. Не исполнить этого обычая означало навлечь на себя подозрения в высокомерии и даже ненависти к народу., а теперь, против моей воли, хотите облечь меня в белую тогу консула. Если вы считаете меня человеком достойным и честным, то почему осудили как последнего негодяя? А если нашли виновным, зачем доверяете новое консульство тому, кто и в первый раз не оправдал вашего доверия?
Так он укорял и обличал сенаторов, а они возражали ему, что перед суровостью отечества, даже несправедливою, надо смиряться, как смиряется сын перед суровостью отца, и, уступая общим просьбам и уговорам, Ливий сдался.