Кит стал присаживаться все чаще и чаще. Иногда он с трудом делал кое-как сто шагов, а там начинало шуметь в ушах, дрожали и подламывались ноги, и он принужден был отдыхать. Короткие остановки делались все продолжительнее. Воображение Кита лихорадочно работало. Волок тянулся на двадцать восемь миль, что равнялось стольким же дням пути, и это во всяком случае самая легкая часть дороги.
— То ли еще будет, когда дойдем до Чилькута — говорили ему его спутники во время передышки. — Там придется карабкаться на четвереньках.
— Никакого Чилькута не будет, — отвечал Кит; — это не для меня; задолго до Чилькута я упокоюсь в уютной ямке, под покровом мха…
Он поскользнулся, и для того, чтобы удержаться на ногах, потребовалось огромное усилие. Ему показалось, что у него внутри что-то оборвалось.
— Если я упаду под этой тяжестью, я уже больше никогда не встану, — сказал Кит своему спутнику.
— Это пустяки. То ли еще будет в ущельи, — отозвался тот. — Нам предстоит переправиться через бурлящий поток по шестидесятифутовой сосне. Веревок — никаких, и на середине вода по колено — волны перехлестывают через бревно. Если свалишься в воду с кладью на спине, из ремней не выпутаться, — сразу пойдешь ко дну.
— Ничего не имею против, — сказал Кит; он до того измучился, что говорил едва ли не правду.
— Там тонет по три, по четыре человека в день, — уверял рассказчик. — Я помог выудить оттуда одного немца. У него было четыре тысячи долларов бумажками.
— Веселенькое путешествие, нечего оказать, — проговорил Кит, с трудом поднимаясь на ноги и снова пускаясь в путь.
С девяностофунтовым мешком за спиной он превратился в ходячую трагедию. Он сравнивал себя с Синдбадом-мореходом, у которого на шее сидел старик. И это называлось «достойной мужчины прогулкой!» Сравнительно с этим путешествием рабство у О’Хара было настоящим блаженством. Снова и снова ему приходила в голову соблазнительная идея: закинуть мешок с бобами в кусты, потихоньку улизнуть обратно на берег, сесть на пароход и вернуться в цивилизованный мир.