— Я никогда не был женат, — уклончиво сказал он.
— И другой у вас нет? Другой Изольды, там, за горами?
И вот тогда-то Кит понял, что он трус. Он солгал. Он солгал невольно, но все же солгал. С нежной улыбкой он покачал головой, и, когда увидел, как Лабискви вспыхнула от счастья, на его лице отразилась такая любовь, какую он в себе и не подозревал.
Он попытался оправдаться перед самим собой. Все его доводы были, бесспорно, иезуитством, и тем не менее у него нехватало мужества разбить сердце этой женщины-ребенка.
Снасс еще больше усложнял его положение.
— Всякому грустно видеть свою дочь замужем, — говорил он Киту, — по крайней мере всякому человеку с вооброжением. Это тяжело. Даже мысль об этом тяжела. И тем не менее Маргарэт должна выйти замуж — таков закон жизни.
— Я суровый, жестокий человек, — продолжал Снасс, — но закон есть закон, и я справедлив.
Здесь, среди этих первобытных людей, я сам — закон и правосудие.
Но Кит так и не узнал, к чему клонится этот монолог. Из палатки Лабискви донесся взрыв серебристого смеха. Лицо Снасса перекосилось от муки.
— Я перенесу это, — мрачно пробормотал он. — Маргарэт должна выйти замуж. И это большое счастье для меня и для нее, что вы здесь.