— А вот какую: вы лжец, Паскини, лжец, как все итальянцы.
Он сразу повернулся к Ланфранку и Воэмону.
— Вы слышали? — сказал он. — Теперь вы не будете оспаривать его у меня.
Они растерянно взглянули на меня, стараясь понять, чего я хочу. Но Паскини не стал ждать.
— А если у вас еще остаются сомнения, тогда позвольте мне их рассеять… Вот так.
И он плюнул мне под ноги. И тут гнев взял надо мной верх.
Багровая ярость — называю я его: всепоглощающее, всезатмевающее желание убивать и уничтожать. Я забыл, что Филиппа ждет меня в большом зале. Я помнил только о нанесенных мне оскорблениях: о том, что седой старец непростительно вмешивается в мои дела, о требовании священника, о дерзости Фортини, о наглости Виллардуэна; а теперь Паскини встал у меня на дороге и плюнул мне под ноги. Мир побагровел перед моими глазами. Я был во власти багровой ярости. Меня окружала гнусная нечисть, которую я должен был смести со своего пути, стереть с лица земли. Как попавший в клетку лев гневно кидается на прутья, так жгучая ненависть к этой нечисти подхватила и понесла меня. Да, они окружали меня со всех сторон. Я попал в ловушку. И выход был только один: уничтожить их, втоптать их в землю.
— Очень хорошо, — сказал я почти хладнокровно, хотя меня трясло от бешенства. — Вы первый, Паскини? А потом вы, де Гонкур? И в заключение де Виллардуэн?
Они кивнули в знак согласия, и мы с Паскини собрались отойти в сторону.
— Раз вы торопитесь, — предложил мне Анри Боэмон, — и раз их трое и нас трое, то почему бы не покончить с этим сразу?