IV. В этом числе находился человек, о котором Вивес не мог дать особенной заметки; его заслуги и его история налагают на меня обязанность пополнить этот пробел. Я имею в виду Альфонсо Вируеса, бенедиктинца, родившегося в Оль-медо, одного из лучших богословов своего времени. Он был знатоком восточных языков и написал много произведений. Он был членом комиссии, получившей в 1527 году задание рассмотреть труды Эразма, и проповедником при Карле V,[854] который слушал его с таким удовольствием, что брал с собой в последние путешествия в Германию и по возвращении в Испанию не хотел более слушать другого проповедника, кроме него. Эти отличия, столь почетные для Вируеса, возбудили зависть монахов, которые постарались его погубить. Они до некоторой степени успели в своем предприятии; они вложили в это дело такое рвение, что добились бы полного уничтожения Вируеса, если бы не стойкость и твердость, с которыми Карл V взялся ему покровительствовать. Поведение почетное для этого государя и редкое среди других.
V. Заподозренный в благосклонности к мнениям Лютера, Вирусе был арестован и заключен в секретную тюрьму святого трибунала в Севилье. Император, не только хорошо знавший его по проповедям, но и находившийся с ним в личных отношениях, установившихся между ними во время путешествий в Германию, живо почувствовал нанесенный удар и ничуть не сомневался, что Вирусе стал жертвой интриги, которую главный инквизитор должен был предотвратить. Он изгнал Манрике, который принужден был вернуться на жительство в свою архиепархию в Севилье, где умер 28 сентября 1538 года. Карл не ограничился этим. Он поручил верховному совету направить во все трибуналы инквизиции указ от 18 июля 1534 года, который гласил, что в случае предварительного следствия, достаточно веского, чтобы мотивировать задержание монаха, инквизиторы отсрочат приказ о заключении; они пришлют в верховный совет полную и верную копию начатого судопроизводства и подождут указов, которые будут посланы после разбора документов. Таким образом, частное бедствие явилось источником общего блага. Начиная с этого времени инквизиторы не осмеливались более применять тюрьму с такой легкостью, как проделывали это до тех пор, даже раньше получения полуулик, требуемых уставом. Но нельзя обойтись без порицания авторов королевского указа или указа верховного совета за то, что они узаконили это только для монахов, как будто преступление, которое собирались карать, было тяжелее у женатых, и миряне менее священников имели интереса и права защищать свою свободу, жизнь и честь.
VI. Несчастный Вируес тем не менее в течение четырех лет испытывал все ужасы тайной тюрьмы, в которой, как он писал потом Карлу V, ему «едва было позволено дышать и заниматься другим делом, кроме улик, ответов, показаний, защит, возражений, средств, актов (слова, которые нельзя слышать без ужаса — nomina, quae et ipso poene timenda sono), ересей, богохульств, заблуждения, анафем, расколов и тому подобных чудовищ, которых посредством подвигов, сравнимых с Геркулесовыми, я победил с помощью Иисуса Христа, так что я, наконец, оправдан благодаря покровительству Вашего Величества».[855]
VII. Одним из средств, которые Вирусе употребил в свою защиту, было требование, чтобы суд обратил внимание на пункты учения, установленные и подготовленные им для нападок на Меланхтона[856] и других лютеран на Регенсбургском сейме, когда император привез его в Германию в качестве своего богослова. Вирусе прибавил, что эти статьи представляли изобилие доводов и католических авторитетов и что он воспользовался ими для борьбы с апологией лютеранства, обнародованной Меланхтоном, а также с исповеданиями веры, поданными этим апологетом и другими реформаторами в Аугсбурге[857] и Регенсбурге.[858]
VIII. Это требование нисколько не послужило на пользу Вируесу, имевшему намерение получить полное отпущение, потому что его враги доносили на предположения, которые теперь он сам гласно выставлял. Хотя, очевидно, они были весьма католическими, если их рассматривать в связи с самым текстом, но они беспрепятственно могли быть поражены богословской цензурой в той разобщенности, в какую их поставил донос. Вирусе принужден был произнести отречение от всех ересей, между прочим от ереси Лютера и его единомышленников, и специально от выставленных им предположений, которые заставили подозревать его в ереси. Окончательный приговор был произнесен в 1537 году: Вирусе был объявлен в подозрении относительно исповедания заблуждений Лютера; его присудили к отпущению цензур с предупреждением (условно, с оговорками, ad cautelam), к заключению на два года в монастыре и к запрещению проповедовать слово Божие в течение двух лет после выхода на свободу.
IX. Я не видел доноса на Вируеса. Но известно, что шестое из его различных предположений, от которых он обязан был отречься в митрополичьей церкви в Севилье в день своего аутодафе,[859] изложено так: «Состояние женатых более надежно для их спасения, чем состояние лиц, которые предпочли безбрачие». Седьмое: «Большее количество христиан спасается при условии брака, чем при других». Восьмое: «Деятельная жизнь имеет более заслуг, чем созерцательная».[860]
X. Император, осведомленный обо всем происшедшем, не мог убедить себя, чтобы Вирусе когда-нибудь выдвинул в своих проповедях предположения, противные католической догме; он пожаловался на это папе. Папа послал Вируесу 29 мая 1538 года бреве, которым он был избавлен от исполнения различных эпитимий, возложенных на него судебным приговором. Эта милость — самая полная и самая почетная, какую я знаю во всей истории инквизиции. Напомнив три статьи приговора, папа объявляет, что, в уважение просьб императора, он освобождает осужденного от всех эпитимий и цензур, наложенных на него, и от лишения сана, которым тот был поражен; приказывает возвратить ему свободу; снова облекает его полномочиями проповедника и заявляет, что все происшедшее не может служить для устранения его от какой-либо должности, даже от епископата. Если Альфонсо Вирусе станет в будущем ходатайствовать о какой-либо милости, Его Святейшество согласен, что не нужно будет упоминать об этом бреве оправдания и о причине его издания, принимая во внимание, что молчание о нем не может ни аннулировать его, ни дать места противоположению ему какого-либо средства тайного обмана, или замалчивания, или какого-нибудь другого смысла, ему противоположного. Наконец, папа запрещает инквизиторам беспокоить Вируеса в будущем под каким-нибудь предлогом и когда-либо хвастать, по какой бы то ни было причине, всем происшедшим. Эта булла была одна из тех, которые инквизиторы не очень старались бы исполнить, если бы опорой Вируеса не был император. Это послужило причиной, которая заставила их принять ее без особого сопротивления.
XI. Изумительно, что дело Вируеса и много ему подобных не просветили Карла V насчет сущности инквизиции и, напротив того, он продолжал быть ее покровителем. Объясняется это тем ужасом, какой внушило императору лютеранство. Но дело его проповедника и некоторые другие неприятности, испытанные им в то время, вызвали отнятие Карлом V в 1535 году королевской юрисдикции у инквизиции — отнятие, которое продолжалось до 1545 года.[861]
XII. Благоволение Карла V к Вируесу было так прочно, что он вскоре представил его папе в епископы Канарских островов. Но папа отказал ему в буллах под предлогом, что подозрения, возникшие против чистоты веры, не позволяют облечь его саном пастыря душ, хотя булла отпущения и признала его способным к епископату. Термины, употребленные папой, являлись простым снисхождением к Карлу V, и было решено помешать Вируесу когда-либо ими воспользоваться. Карл настаивал перед папой и дважды возобновлял свою просьбу, уверяя его, что он более полагается на Вируеса, чем на его врагов, так как познал благодетельные результаты его служения и чистоту его учения о догмате не только в его проповеди, но и в продолжительных частных беседах с ним. Папа сдался наконец на настойчивые ходатайства Карла V, и в 1540 году Вирусе стал епископом Канарским.[862]
XIII. Он тогда привел в порядок богословские статьи, приготовленные для защиты, и образовал из них двадцать рассуждений против лютеранских заблуждений. Они были напечатаны в Антверпене у Хуана Кринито в 1541 году под заглавием: Двадцать филиппик против лютеранских догматов, защищаемых Филиппом Меланхтоном. Вот что он говорит в девятнадцатом рассуждении о предмете моего сочинения: «Некоторые полагают, что должно обходиться с кротостью по отношению к еретикам и употреблять все средства, способные их обратить, прежде чем дойти до последних крайностей. Каковы эти средства? Это значит научать и убеждать их основательными размышлениями и словами, знакомя их с деяниями [Вселенских] соборов, свидетельствами Священного Писания и святых толковников, потому что все Писание богодухновенно и полезно для научения, для обличения, для исправления, как говорит св. Павел в послании к Тимофею.[863] Но как это средство стало бы полезно, если бы его не употребляли в обстоятельствах, подобных тем, о которых говорит апостол? Я вижу, что многие усвоили правило, по которому позволительно оскорблять словесно и письменно еретиков, когда нельзя их ни уморить, ни замучить. Овладевши несчастным человеком, которого рассчитывают преследовать безнаказанно, они подвергают его позорящему приговору, так что, даже доказав свою невиновность и получив быстро оправдание, он навсегда остается заклейменным как преступник. Но если этот несчастный был обманут обхождением тех с кем водится, или, ставши жертвою их коварства и собственной непредусмотрительности, впал в какое-либо заблуждение, его не стараются вывести из заблуждения, объясняя истинное учение Церкви, не действуют средством кроткого убеждения или отеческого совета. Напротив, его судьи, вопреки свойству отцов,[864] которое они придают себе, не щадят для него ни тюрьмы, ни кнута, ни цепей, ни топора; и, однако, таково действие этих ужасных средств, что никогда мучения, которые они заставляют испытывать тело, ничего не могут изменить в настроении души, которая желает обращения к истине только путем слова Божия, которое живо и действенно и острее меча обоюдоострого».[865] Я не думаю, чтобы это место никогда не попало на глаза какому-нибудь монаху или фанатическому священнику: ведь творение Вируеса, где я нашел его, никогда не находилось в списке запрещенных инквизицией книг.[866]