V. Первой из лиц, осужденных на сожжение, я отмечу донью Изабеллу де Баена, очень богатую севильскую даму. Ее дом снесли, как и дом доньи Элеоноры де Виберо в Вальядолиде, и по тому же поводу: он служил храмом для лютеран.

VI. Среди других севильских жертв следует отметить дона Хуана Понсе де Леона, младшего сына дона Родриго, графа Байлена, двоюродного брата герцога Аркоса, родственника герцогини Бехар, многих грандов Испании и других титулованных лиц, которые присутствовали на его аутодафе. Его осудили как нераскаянного еретика. Он остался таким до последнего момента. Сначала он отрицал улики; затем признал некоторые из них, будучи подвергнут пытке. Инквизиторы послали знакомого ему священника, чтобы убедить его, что для него будет выгоднее открыть всю правду о себе и о других. Понсе попал в ловушку, дал требуемые от него признания; заметив обман 23 сентября, накануне аутодафе, он во всеуслышание запротестовал и объявил, что сейчас услышат его исповедание веры. Действительно, он исповедал ее как настоящий лютеранин и презрительно смотрел на присутствующего священника. Гонсалес де Монтес утверждает, что он остался упорным в своих верованиях; но он ошибается, потому что Понсе исповедался, когда, привязанный к столбу, увидал, как поджигают костер. Он был сожжен после задушения, как и другие покаявшиеся осужденные. Эпитет нераскаянного, данный ему в надписи на санбенито и в протоколе аутодафе и переданный Монтесом, заимствован из приговора, осуждающего его на смертную казнь. Известно, что в подобном случае отметка бесчестия на сыновьях и внуках по мужской линии делала их неправоспособными к получению почестей и санов. Этот закон породил много процессов. Другой сын дона Родриго, графа Байлена, внук дона Мануэля (старшего брата несчастного Хуана), умер бездетным; его наследство принадлежало дону Педро Понсе де Леону, сыну осужденного. Так как приговор сделал его неправоспособным к владению этими почестями, они были переданы его племяннику дону Луису Понсе де Леону. Дон Педро подал иск в суд, и верховный совет Кастилии объявил, что владение майоратами принадлежит ему, но без права принять титул графа, на который дон Педро Понсе де Леон не имеет больше права претендовать. Это же дело велось затем в королевском апелляционном суде в Гранаде и было решено в пользу дона Педро, который спустя некоторое время получил от Филиппа III восстановительные грамоты и принял титул четвертого графа Байлен.[1100]

VII. Дом Хуан Гонсалес, севильский священник, знаменитый проповедник Андалусии, впал в двенадцатилетнем возрасте в магометанство, потому что происходил от родителей-мавров. Кордовская инквизиция вернула его к Церкви, наложив на него легкую епитимью. Некоторое время спустя заключенный в тюрьму как лютеранин, он упорно ничего не показывал, даже среди пытки, которую он вынес с несокрушимой твердостью, повторяя постоянно, что он не принимал ошибочных верований, что его верования истинны и основаны на подлинном тексте Священного Писания, что, следовательно, он не еретик и что то же следует сказать о тех, кто думает подобно ему, что это убеждение не позволяет ему называть этих лиц, потому что он понимает, что они не замедлят разделить его участь, если он будет иметь слабость выдать их имена. Твердость сопровождала его до конца. Его примеру подражали две его сестры, участвовавшие в том же аутодафе. Понуждаемые отречься от своих лютеранских воззрений, они объявили, что всегда будут следовать учению своего брата, которого они почитают как человека просвещенного и святого, неспособного впасть в тяжкий грех. Они возобновили свое заявление, когда делались приготовления для зажигания костра. Дом Хуан, у которого только что вынули изо рта кляп, крикнул им, чтобы они пели псалом 108: Боже хвалы моей, не премолчи. Они умерли (как говорят протестанты) в вере в Иисуса Христа, проклиная заблуждения папистов. Этим именем лютеране обозначали римских католиков.

VIII. Брат Гарсия д'Ариас (прозванный Белым доктором из-за крайней белизны его волос) был иеронимитом из монастыря Св. Исидора Севильского. Он был осужден как упорный лютеранин и умер в пламени нераскаянным. Он исповедовал учение Лютера в течение многих лет; но его образ мыслей был известен только главным сторонникам ереси, какими были Варгас Эгидий и Константин. Благодаря его осторожности его считали весьма правоверным богословом. Он слыл также за благочестивого священника, потому что в каждую свою проповедь вставлял совет верующим прибегать к таинствам исповеди и причастия, к упражнениям в умерщвлении плоти и к некоторым набожным действиям, установленным монахами. Наконец, он доводил притворство до того, что объявлял себя врагом лютеран. За такое поведение его несколько раз приглашали в совет инквизиторов, который поручал ему оценивать тезисы, вмененные в преступление обвиняемым. Гарсия д'Ариас показал себя столь преданным системе инквизиции, что лютеране неоднократно доносили на него. Против обыкновения святого трибунала инквизиторы объявили, что доносчики не заслуживают никакого доверия и что действуют только из ненависти к нему. Однако доносы были сообщены ему, чтобы в будущем он остерегался сношений с подозрительными лицами.

IX. Я отмечу как достойное упоминания поведение брата Гарсии д'Ариас относительно Грегорио Руиса, которого обвиняли за толкования, данные им некоторым местам Священного Писания, в проповеди, произнесенной в кафедральном соборе в Севилье. На него донесли инквизиторам. Он обязан был явиться в суд для защиты своих слов от богословов, собиравшихся на него напасть. Он отправился к Белому доктору, своему другу и товарищу в служении Богу, захотевшему выслушать изложение принципов, которыми он собирался аргументировать свою защиту, и решений, приготовленных для ответа на те вопросы, которые ему зададут. Когда все собрались, инквизиторы поручили Белому доктору выступать против Руиса. Последний немало был удивлен, увидев его на этой конференции; но изумление увеличилось, когда Ариас стал говорить так, что сделал бесполезными заготовленные им ответы. Руис был побежден в этом споре и глубоко оскорблен вероломством Белого доктора, который наслушался горячих упреков со стороны лютеран Варгаса, Эгидия и Константина. Он думал их запугать, предупреждая о грозившей им опасности быть сожженными. Они ответили, что их сожжение не пройдет безнаказанным и для него, несмотря на его лицемерие и притворство. Не без основания эти еретики предрекали ему несчастие. Ариас преподал учение Лютера нескольким монахам своего монастыря. Один из них (брат Кассиодоро) так преуспел, что это учение приняли почти все монахи братства, так что пение псалмов и другие монашеские службы прекратились. Двенадцать монахов, которым это положение вещей внушало сильные опасения, скрылись из королевства и прибыли в Женеву, откуда затем отправились в Германию. Оставшиеся в Севилье были осуждены инквизицией, и позднее мы увидим это. Та же участь угрожала и Гарсии д'Ариас. Несмотря на его старания скрыть свои настоящие убеждения, против него постоянно росли показания, и наконец он был заключен в секретную тюрьму инквизиции. Тогда он переменил свои поступки. Предвидя исход своего процесса, он написал исповедание веры согласно предполагаемым у него верованиям и взялся доказать, что мнения Лютера об оправдании, таинствах, добрых делах, чистилище, иконах и других спорных пунктах суть евангельские истины, а противоположное им является чудовищным заблуждением. Он издевался над инквизиторами, третируя их как варваров и невежд, которые позволяют себе произносить суждения по предметам веры, хотя истинное учение им неизвестно и они неспособны толковать Священное Писание и знать, что в нем содержится. Он продолжал упорствовать, и ни один католик не мог обратить его, потому что в догматах он смыслил больше тех, с кем ему приходилось спорить. Он умер нераскаянным, радостно взойдя на эшафот.

X. Брат Кристобал д'Арельяно, монах из того же монастыря, человек очень начитанный в Священном Писании, даже по признанию самих инквизиторов. Он настойчиво придавал ему лютеранский смысл и был осужден, подобно доктору Ариасу. Среди обвинений его процесса (meritos del processo, букв. — заслуг; в переносном смысле — улик, обвинений), читанных на аутодафе, ему вменяли в вину то, что, по его словам, Богоматерь была не более девой, чем он сам. При этих словах брат Кристобал встал и крикнул: «Это обман; я не говорил подобного богохульства; я постоянно веровал в противоположное; и даже теперь я в состоянии доказать, с Евангелием в руках, девство Марии». Будучи на костре, он убеждал брата Хуана Крисостома (другого монаха из того же монастыря) настаивать на евангельской истине. Оба они были сожжены, как и брат Кассиодоро, осужденный в качестве проповедника.

XI. Брат Хуан де Леон, монах из монастыря Св. Исидора, принял учение Лютера. Для свободного исповедания его он покинул Севилью. Удалившись из среды не разделявших его убеждения, он уехал, в то время как его сотоварищи только что прибыли во Франкфурт. Он нашел их там, и они вместе вернулись в Женеву, где, узнав, что Елизавета взошла на английский престол, приняли решение отправиться в Англию, чтобы жить там в безопасности. Инквизиция, осведомленная, что несколько подозрительных лиц скрылись из Севильи и Вальядолида, послала шпионов в Милан, Франкфурт, Антверпен и другие города Италии, Фландрии и Германии и обещала им большую награду за каждого беглеца, которого они схватят. Брат Хуан де Леон был одним из тех, кто, к несчастью, был обнаружен. Его схватили в Зеландии,[1101] когда он был готов отплыть в Англию, в то время как в другом месте арестовали Хуана Санчеса, сожженного потом в Вальядолиде.[1102] На ноги и на руки брата Хуана де Леона надели кандалы, всю голову и лицо ниже подбородка закрыли железным капором, чтобы помешать ему говорить, а в рот всунули железный кляп. В таком виде он прибыл в Севилью, где изложил свои верования, которые он не считал еретическими. Он был приговорен к сожжению и появился на аутодафе с кляпом во рту. Страдания, объектом которых он стал со времени своего ареста, и состояние, в котором он находился тогда, вызвали в этом истощенном теле такое обильное выделение желчи и слизи, что они спускались до земли по бороде, давно им запущенной. Когда он пришел к месту казни, у него изо рта вынули кляп, чтобы он мог прочитать Верую, произнести исповедание католической веры, исповедаться и тем самым избежать огненной кары. Духовник из его монастыря, пытался обратить его к католическим верованиям; но брат Хуан упорно остался при своем и был сожжен как нераскаянный.

XII. Доктор Кристобал де Лосада, севильский врач, полюбив дочь одного жителя Севильи, просил его согласия на брак. Тот решил, что отдаст ее в жены только тому человеку, который будет рекомендован доктором Эгидием как вполне осведомленный в Священном Писании и преданный смыслу, в котором толкует его доктор Эгидий. Он подразумевал лютеранский смысл, не называя его более точно. Кристобал для получения руки возлюбленной стал учеником доктора Эгидия и делал такие большие успехи, что вскоре стал протестантским пастором в севильской общине. Заключенный в секретную тюрьму святого трибунала, он последовал примеру большинства заключенных в Севилье, признавая вменяемые ему в вину факты, но утверждая, что его убеждения не были еретическими. Нельзя было обратить его в католичество; он отказался от исповеди и был сожжен живым.

XIII. Фернандо де Сан-Хуан, учитель грамоты и чистописания в коллегии Доктрины[1103] в Севилье, не преподавал порученным ему детям ни догматов веры, ни Верую в том виде, в каком они были написаны; он прибавлял к ним несколько слов, имевших принятый им лютеранский смысл. Он признался во всем в показании, писанном на четырех листах бумаги. Однако, позднее, получив аудиенцию, он сказал инквизиторам, что считает себя виновным в компрометировании лиц, которых он принужден был назвать. В то время заключенные помещались, по крайней мере, по двое в каждой тюремной камере вследствие великого множества арестованных. Соседом Фернандо был отец Морсильо, монах из монастыря Св. Исидора, обещавший раскаяться и просивший допустить его к примирению. Фернандо сумел внушить ему мужество вернуть назад свое обещание и просьбу и объявить, что он хочет умереть в вере в Иисуса Христа, как ее понимает Лютер, а не как проповедуют паписты. Морсильо был приговорен к сожжению; согласившись на исповедь, он был сожжен после задушения. Фернандо был приведен на аутодафе с кляпом во рту и был сожжен как нераскаянный.

XIV. На этом аутодафе погибли также донья Мария де Вируес, донья Мария Корнель и донья Мария де Бооркес, которые были еще молоды и родители которых принадлежали к высокому дворянству. История последней из этих девушек заслуживает упоминания из-за некоторых обстоятельств ее процесса, а также потому, что один испанец написал под заглавием Корнелия Бороркиа повесть, которую он считает скорее историей, чем романом, хотя она ни то и ни другое, а скорее конгломерат плохо изложенных фактов и сцен, в котором за действующими лицами не сохранено их настоящих имен, даже имени героини, вследствие того что он не понял Истории инквизиции Лимборха.[1104] Этот историк называет двух девушек именами Корнелия и Бороркиа (подразумевая донью Марию Корнелъ и донью Марию Бооркес). Испанский автор соединил эти два имени для обозначения Корнелии Бороркиа, никогда не существовавшей. Он изобразил любовную интригу между нею и главным инквизитором, что нелепо, потому что тот жил в Мадриде. В то же время он передает мнимые допросы, которых никогда не бывало в трибунале инквизиции. Все в этом авторе говорит о его сильном желании раскритиковать и высмеять инквизицию. Страх наказания заставил его укрыться в Байонне.[1105] Хорошее дело становится плохим, когда прибегают ко лжи для его защиты. Исторической истины достаточно для доказательства того, до какой степени инквизиция заслуживает проклятий человечества. Бесполезно для убеждения в этом людей прибегать к вымыслам и к оружию сатиры и насмешки.