— Стели кошмы, — кричу я, — стели кошмы!
Карабек подводит верблюда ко льду, бросает кошмы на лед и прыгает сам. Вдвоем настилаем кошмы. Лед на одежде у меня трещит и ломается. Тело леденеет. По кошмам мы проводим верблюда с больным: за ним— остальных. Хочу согреться. Делаю быстрые движения, но я не согреваюсь: врывающийся в легкие холодный воздух замораживает каждое движение. Так мы выбрались из реки.
…И снова пробиваем сугробы. И снова в пути. Куда едем, не знаем. Когда выехали из тугаев и поднялись вверх, Алай быстро пошел вперед. Я давно бросил поводья: пусть конь сам выбирает дорогу. Это самое верное средство, когда заблудишься. Алай, ломая грудью снежные наносы, опустив голову, рывками двигался вслед за ныряющим впереди в снегу Азамом. «Вот сейчас замерзаю», — думал я, и затем — другая мысль: «Нельзя замерзать». А Алай так медленно идет… Звенят сосульки у него на гриве и хвосте. И еще несуразная картинка: старик Шамили, онемевший от холода и страха, прижимая к себе самовар, ковыляет за своим конем…
Вдруг поворот направо, и мы едем через мостик. Все радостно кричат. Теперь до Дараут-Кургана, большого селения с постоялым двором и базарам, близко. Но эта близость казалась очень далекой. Тела я уже не чувствовал. Наконец, вырисовываются темные тени кишлака. Алай, почуяв близость кибиток, спешит из последних сил. Подъезжаем. Карабек стучит прикладом в двери. Это караван-сарай. Вспыхивает огонь в окне. Отворяются ворота конюшни, ржут в темноте лошади. Алай сразу шагает в низкую дверь и ударяет моим обмерзшим неподвижным телом о верхнюю часть стены. Я настолько окаменел и обмерз, что не сваливаюсь. А Алай останавливается в дверях.
Появляется фонарь. Меня стаскивают с лошади. Здесь жарко и приятно пахнет навозом. Режем валенки, а они не режутся: в валенках сплошной лед, во льду мои ноги. Разрезают, бьют лед. Ногам не больно. Тело бесчувственно. Растирают снегом все тело. Тут же вертится Азам, огромный и черный, он рычит и бросается на верблюдчиков. Впрочем, это он от радости.
Азама привязывают. Бесчувственного Джалиля относят на медпункт. Прибежали местные киргизы, председатель сельсовета. Помогают оттирать меня и ноги у Карабека.
…А затем, когда я в теплом белье лежал в спальном мешке и пил чай из литровой кружки, мне подали телеграмму, доставленную сюда из Учкургана с оказией.
«Оказия» оказалась замерзшим в семи километрах от Дараут-Кургана таджиком. Когда его осматривали, чтобы установить личность, нашли телеграмму на мое имя: «Дараут-Курган. Начальнику опытного пункта Академии сельскохозяйственных наук имени Ленина. Посевматериал получите в Гарме, пшеницы десять центнеров, ячменя пятнадцать, забросить через перевалы не можем. Перевалы закрыты. Распоряжение выдаче послано телеграммой Гарм из Сталинабада. Директор».
Я вторично прочел депешу.
— Карабек, — сказал я, — Карабек…