Я проследил за их взглядом. Там, прямо перед нашей лодкой, торчал перископ. Едва я его заметил, как увидел приближавшуюся к нам вторую торпеду.
«Лево на борт!» Я отдал приказание на руль чисто инстинктивно. Но оно ничего не значило. Никакая земная сила уже не могла развернуть лодку настолько, чтобы поставить ее борт параллельно пути торпеды. Она шла прямо по направлению к нам. К счастью, опять ничего страшного не случилось. Торпеда прошла под нами, но не больше чем в нескольких дюймах. В этом я твердо убежден. Неприятель, видя, как его первая торпеда перепрыгнула через нашу лодку, поставил гидростатический прибор слишком глубоко.
Пятью секундами позже я заметил в воде третью торпеду, но теперь мой приказ «Лево на борт!» был уже выполнен и «U-35» развернулась. Торпеда проскочила около нас так, что можно было коснуться ее рукой. За ней по следам шла четвертая, но теперь мы уходили зигзагами прочь.
Принц Сигизмунд и Лауенберг все еще стояли на мостике, похожие на статуи; их остолбенение проходило очень медленно. Когда они сказали мне относительно торпеды, прыгнувшей к нам на палубу и перескочившей через нее, — я поверил, тем более что имелось много доказательств правдивости их слов. На палубе в том месте, где торпеда задела за нее, имелся низкий поручень, который оказался погнутым.
Команда внизу гудела в возбуждении. Люди не знали о том, что произошло, но чувствовали, что что-то случилось. Когда им сказали, что торпеда перепрыгнула лягушкой через нашу палубу, то они не поверили, решив, что вся эта история была продуктом воображения стоявших на мостике. Для того чтобы их убедить, пришлось показать им погнутый поручень.
Мой штурман был старым подводником. Он был способным человеком, обладавшим стальными нервами. Зная в совершенстве лодки «U», он испытал все, что только могло случиться в жизни подводника. Ничто не могло поколебать его призвания к службе в подводном плавании. Но этот случай оказался для него роковым.
«Когда я начинаю видеть, как торпеды колотятся о нашу палубу, то с меня хватит, — сказал он. — В следующий раз я увижу, как через нас перепрыгнет британская подводная лодка с перископом и горизонтальными рулями. Нет, с меня хватит». И с него действительно хватило, он отказался идти в новое крейсерство и перевелся на береговую службу.
В гавани наши товарищи думали, что мы мистифицируем их, говоря о случае с торпедой, но у нас все же имелось свидетельство в виде погнутого поручня. Я никогда не слышал, чья лодка нас атаковала: итальянская, французская или английская, но думаю, что последняя. Я не верю, чтобы итальянцы или французы имели такие лодки, которые могли бы выпустить четыре торпеды за столь короткий промежуток времени.
Проход через Гибралтарский пролив для наших лодок всегда был очень опасным делом. Англичане загородили пролив сетями, минами и патрулями истребителей. Я всегда предпочитал проходить его ночью в надводном положении, чтобы не попасть в сети и не натолкнуться на мину. На протяжении почти всей ширины пролива в темное время светили прожекторы, но, придерживаясь африканского берега, можно было незаметно проскользнуть.
Мы находились в трехнедельном крейсерстве в Атлантике, имея на борту пять шкиперов с потопленных нами британских судов: мы их везли в Каттаро в качестве военнопленных. Когда мы приближались к проливу, то солнце уже садилось за выступающей скалой Гибралтара. Мы проложили свой путь в сумраке, сгущавшемся на африканском берегу. Прожекторы Гибралтара уже тралили по воде. На палубе мои люди, из числа обладавших острейшим зрением, внимательно всматривались в сгущавшуюся темноту.