«Премудрость» Гитлера и Геббельса состоит в настоящее время лишь в том, что они повторили иными словами прусский лозунг, обладающей столетней давностью.

Интересный материал, иллюстрирующий сталинский тезис о постоянных факторах, дает статья в «Национальцейтунг». Там сказано: «Решающей является теперь дисциплина нации, которая не должна задавать вопроса «почему», но подчиняться высшим принципам». Газета жалуется, что «не все немцы обладают достаточно крепкими нервами, душевной сопротивляемостью и способностью выдержать до конца». Мы не будем здесь останавливаться на занимающем немецкую прессу вопросе о том, что «нервные богатства» немцев так же иссякают, как их сырьевые запасы, что они так же подверглись инфляции, как и их деньги. После того что фашисты в течение девяти лет истязали нервы немцев, после того что сапоги охранников и гестаповцев их девять лет топтали, невольной и бессознательной насмешкой звучит изумление Геббельса и К° по поводу того, что эти нервы теперь не в порядке.

Нас интересуют теперь те целительные меры, которые фашисты принимают для восстановления «нервных богатств». Они подобны прежним прусским реакционерам в том, что не допускают вмешательства «ограниченного разума подданных» (как говорил Фридрих-Вильгельм IV) в дело нации; единственным возможным социальным состоянием страны, при котором они могут продолжать ведение своих дел, является полное спокойствие, подоб­ное спокойствию тюрьмы или кладбища.

Но фашисты отличаются от прежних реакционеров тем, что живут в более просвещенные времена. И именно поэтому для них невозможно спасение, обновление путем реформ: они могут продолжать властвовать только своим варварски-деспотическим методом или же должны будут бесславно погибнуть, бесследно исчезнуть.

Возможность для немцев задать вопрос «почему» означала бы при всех обстоятельствах начало конца германского фашизма. Если бы немцам позволили, хотя в самых ограниченных размерах, спрашивать «почему», то неизбежно всплыли бы наружу все авантюры гитлеровской внешней политики. Тогда должны были бы быть поставлены на обсуждение и ее военные авантюры, все заявления, будто после победы над Францией Англия неизбежно будет «поставлена на колени», будто молниеносной войной будет в течение нескольких недель или месяцев уничтожен Советский Союз. Если бы возник вопрос «почему», он неизбежно распространился бы и на внутри­политические основы всей системы: его начали бы задавать и по поводу социальных преступлений фашизма по отношению к немецкому народу.

Вопрос «почему» — это химический реактив, выявляющий здоровье или гнилостность политической системы. Вопрос «почему», поставленный перед народом, означает для социальном системы либо новый подъем сил, либо смерть.

Когда фашистские армии вторглись вглубь России, и позже, когда они угрожали Москве, Сталин, в связи с опасностью, угрожавшей народам Советского Союза, энергичнейшим образом поставил вопрос «почему». И он не только поставил этот вопрос, но и ответил на него языком, понятным сотням миллионов. И его ответ на вопрос «почему» стал основным средством дли мобилизации сил, для нового патриотического промышленного, сельскохозяйственного и военного подъема советского народа. Этот ответ вызвал к невиданной активности многие миллионы, вызвал энтузиазм масс на фронте и в тылу. Благодаря открытому и гениальноверному решению вопроса «почему» Сталин стал организатором победы.

В момент опасности — это единственно возможный путь для претворения сил большого и культурного народа в плодотворную и спасительную деятельность. Для фашист­ского режима подобный путь, как видим, невозможен. Ибо только любимое или, по крайнем мере, уважаемое и признаваемое народом правительство может в такой форме поставить вопрос «почему» как исходный пункт пробуждения народных сил. Для фашистского режима сохраняет свою силу старая прусская формула об «огра­ниченном разуме подданных», потому что, если фашисты рискнут открыть какой-либо клапан, — это может приве­сти к катастрофическому взрыву недовольства, разочарования и раздражения, накоплявшегося годами.

Этот общий контраст, естественно, объясняется со­циальной сущностью демократии и автократии, каким бы разным ни стало их социальное содержание в ходе исто­рического развития. Решающим моментом является, несомненно, внутреннее единство широчайших народных масс и демократической системы управления, общее чувство, что эта политическая система является частью их собственной жизни, в то время как в любой автократии государство противопоставляется массам как чуждая сила и окружается религиозным и мифическим ореолом.

Отсюда неизбежно следует, что при той и при другой системе тяжелое военное положение, кризис национального существования, оказывает противоположное влияние на настроение масс. При нормальном положении вещей в буржуазных демократиях существующая правительственная система воспринимается как нечто привычное, но под влиянием тяжелых ударов судьбы в массах возникает осознанная преданность, любовь и готовность к жертвам. При абсолютизме же критическое положение, наоборот, расшатывает религиозный или мифический ав­торитет власти. Отсюда вытекает необходимость «поли­тики престижа», особенно роковой в опасные моменты.