Созданная Гете концепция мировой литературы так­же исходит из ведущих идей этой эпохи. Она основывается на чувстве, на убеждении, что поэзия любого народа, если она только подлинна, — вполне равноценна и равноправна, что настоящая человеческая культура может возникнуть только из взаимного изучения национальных литератур, из взаимопроникновения культур отдельных национальностей, мирного культурного соревнования между равноправными народами. Поэтому мировая литература у Гете охватывает весь мир — от Гомера до Гафиза, Баль­зака и Стендаля, от Библии, рассматриваемой как продукт поэтического творчества, до сербских и новогрече­ских народных песен, до зачатков чешской литературы.

Великие писатели этого времени преодолевают в созда­ваемых ими образах предрассудки узкого шовинизма, религиозных и расовых предубеждений, воздвигающих враждебные преграды между людьми и народами. Вспом­ним «Айвенго» Вальтер Скотта. В нем идет речь не толь­ко о разрушении границ, отделяющих в Англии норманов от саксонцев. Самая интересная и выдающаяся фигура романа — еврейка Ревекка. В темном мире средневеко­вых предрассудков, она, со своим скромным и стойким гуманизмом — не отступая даже перед угрозой сожже­ния на костре – вырастает в предвестницу новой эпохи подлинного равноправия людей и наций.

Такова была «великолепная заря». Но наступивший после нее день был полон труда и борьбы. Француз­ская революция была осуществлением вековых стремлений лучших представителей человечества, но она в действи­тельной истории классового общества выглядела иначе, чем в мечтах. Непосредственно идеологически подгото­вившие ее просветители ожидали, что она будет осуще­ствленным царством разума. Но выяснилось, что «это царство разума было не чем иным, как идеал идеализированным царством буржуазии»[1] (Энгельс).

Уничтожение феодальных перегородок, феодального неравенства, установление буржуазно-демократического равенства прав и обязанностей, равенства и равноправия людей в государстве перед законом,— неизбежно обна­ружили сохранившееся неравенство людей в экономиче­ском и социальном отношении. Освобожденные великой революцией производительные силы возвели это нера­венство на более высокий уровень, сделали его более неприкрытым, более резким, чем оно было при пред­шествовавшем общественном укладе.

Этим объясняется разочарование, охватившее, лучших и благороднейших людей мира. Реакция смогла исполь­зовать это разочарование для своей временной победы и своего временного господства, Но это разочарование послужило источником и для важнейших прогрессивных тенденций в науке, политике и искусстве XIX века. Это разочарование явилось практическим и теоретическим исходным пунктом для систем великих утопистов — Сен-Симона, Фурье и Оуэна. Это разочарование, борьба с ним, попытка его преодоления являются центральной проблемой великой литературы XIX века. Из этих проблем исходит творчество Бальзака, так же, как и Диккенса. А полстолетия спустя мы находим в центре всего творчества Толстого острую постановку вопроса: можно ли в экономических, политических и культурных усло­виях, созданных в основном французской революцией, и ее последствиями, — то есть в условиях развитого капитализма — осуществить действительное равенство, действительное равноправие людей? Фактическое неравенство, обострившееся в результате развития освобожденных буржуазной революцией производительных сил, молодой Дизраэли определил с большой точностью, говоря, что английский народ, в сущности, состоит из двух наций: богатых и бедных. И Анатоль Франс, еще задолго до того как он стал социалистом, выразил свое разочарова­ние и недовольство в горьком афоризме, сказав, что за­кон современного общества одинаково величественно за­прещает богатым и бедным спать под мостом.

Подобное же разочарование было пережито и в вопро­се о равноправии наций. Немецкий мыслитель Анахарзис Клоотц восторженно приветствовал французскую ре­волюцию как начало братского объединения всех наро­дов. Но очень скоро войны революции, бывшие сначала оборонительными войнами прогресса против объединенной феодально-абсолютистской реакции, превратились в завоевательные. Следствием этих завоеваний, в особенно­сти в наполеоновский период, было пробуждение в народах современного национализма, во всяком случае — жестокая борьба против завоевателей, которая в свою очередь превратилась в завоевания, в подавление других народов. Таким образом вследствие французской рево­люции в Европе возникает новая национальная жизнь, постеленное пробуждение всех народов для борьбы за свое национальное освобождение, за национальную самостоятельность во всех отношениях. Но и это пробуж­дение приносит разочарование, так как освобождение одного народа снова превращается в подавление, в порабощение, в раздробление другого (пример – аннексия Эльзас-Лотарингии при национальном объединении Германии в 1871 году).

Все эти коллизии привели к кризису идей 1789 года, тем более, что экономические и социальные противоречия буржуазного общества нашли ясное политическое и идеологическое разрешение в социализме. Защитникам идей 1789 года пришлось бороться не только против попыток реставрации старого, докапиталистического неравенства; они были вынуждены еще обороняться и про­тив надвигающейся новой, более высокой формы эконо­мического, социального и культурного равноправия на­ций и людей.

История этой борьбы — это история XIX и XX веков. Кризис буржуазно-демократической мысли, возникший таким образом, определил собою и политическую и об­щественную жизнь всех народов в новейшее время; он определил форму и содержание всех духовных продук­тов эпохи.

При глубоком кризисе человечество всегда ищет са­мых различных исходов. Но перспективы исхода могут вести как вперед, так и назад.

В идейной борьбе XIX века постепенно отмирает тен­денция к простому восстановлению докапиталистического неравенства: она слишком вопиюще противоречит фактам общественной жизни, чтобы еще пользоваться влия­нием. Но напрасными оказались и усилия теоретиков, старавшихся устранить все противоречия и противопо­ложности экономической и социальной структуры капи­талистического общества, создав из господствующей те­перь экономики гармоническую систему. Эти усилия разбились о фактические противоречия, Крупнейший тео­ретик капиталистической экономики Давид Рикардо со­вершил было такую «гармонизирующую» ошибку в спо­ре с Сисмонди. Он первоначально утверждал, что когда вновь вводимые машины «освобождают» рабочих, —то достигнутое благодаря их введению увеличение произ­водства снова вызывает вовлечение рабочих в производ­ственный процесс и таким образом на рынке труда восстанавливается гармония спроса и предложения. Впо­следствии он с безоговорочной честностью крупного мыслителя признал свою ошибку.