Однако Гегель в трактовке этого произведения идет дальше Гете. Для Гегеля диалог Дидро не только шедевр, непревзойденным образом выражающий свое время, а такое явление Просвещения, где диалектика выступает уже осознанным образом. Ведь философское значение "отчуждения" (Entäußerung) для Гегеля, как мы знаем, состоит именно в том, что в отчуждении получает свое выражение та особая форма диалектики, которую Гегель открывает уже во франкфуртский период. И в то же время, когда он противопоставляет свою собственную диалектику диалектике Фихте и Шеллинга, отвергая их, он видит в Дидро близкого себе человека и своего предшественника. (Заметим попутно, что Маркс и Энгельс полностью солидаризируются с Гегелем в оценке выдающегося произведения Дидро: Энгельс видит в нем и в сочинении Руссо о неравенстве одно из первых современных изложений диалектики.)
Для "Феноменологии" особенно важно то, что в своем диалоге Дидро выводит диалектику не из абстрактных философских соображений, а из жизненной трактовки моральных проблем эпохи. Поэтому диалог Дидро становится для Гегеля своеобразным объектом изложения основных философско-исторических идей, в частности той, что диалектика, будучи субъективным сознанием, есть также продукт общественной жизни, а не только результат абстрактного, философского мышления.
Философия как высшее развитие человеческого мышления, об этом мы будем говорить ниже, ни в коей мере не ставит перед собой, согласно Гегелю, задачи осмыслить новое содержание: ее оригинальная и своеобразная функция состоит только в том, чтобы организовать и объяснить созданное ходе общественного развития таким образом, чтобы в ясной и неизвращенной форме выявилась высшая закономерность - диалектика.
Понимание Гегелем того, как самосознание общественно-морального процесса необходимо возникает в сознании как диалектика, правда, в форме понимания самой жизни и в осознанной форме философии, выражается им в трактовке Просвещения, иллюстрируемого именно на примере диалога Дидро. Гегель дает методологическое изложение произведения Дидро, приводит цитаты из него и считает, что речь идет о столь важном поворотном пункте в феноменологическом развитии человеческого сознания, что необходимо показать это более детально. Характер этого поворотного пункта ясен из предшествующего изложения и из приведенных ранее слов Гегеля: до сих пор феноменологические "формы" предметов были объективной диалектикой, теперь диалектика стала субъективной, "отчужденный" субъект осознает всю диалектику "отчуждения" (Entäußerung).
Гегель, говоря о духе "реального мира образованности", пишет: "Он есть это абсолютное и всеобщее извращение и отчуждение действительности и мысли, чистая образованность. В этом мире на опыте узнается, что ни действительные сущности власти и богатства, ни их определенные понятия - хорошее и дурное или сознание хорошего и дурного, сознание благородное и низменное - не обладают истиной, а все эти моменты скорее извращаются друг в друге, и каждый есть противоположность самого себя. Всеобщая власть, которая есть субстанция, достигнув собственной духовности благодаря принципу индивидуальности, получает собственную самость лишь в виде ее имени и, будучи действительной властью, есть, напротив, безвластная сущность, которая жертвует самой собою. Но эта отданная в жертву, лишенная самости сущность, или самость, ставшая вещью, есть, напротив, возвращение сущности в себя самое; это есть для-себя сущее для-себя-бытие, существование духа. Мысли об этих сущностях, о хорошем и дурном, точно так же превращаются в этом движении: то, что определено как хорошее, есть дурное; то, что определено как дурное, есть хорошее. Сознание каждого из этих моментов, расцениваемое как сознание благородное и низменное, в своей истине точно так же составляет скорее обратное тому, чем должны быть эти определения,- благородное сознание в такой же мере низменно и отвержено, в какой отверженность превращается в благородство самой развитой свободы самосознания - Точно так же, с формальной точки зрения, все с внешней стороны есть обратное тому, что оно есть для себя-, и в свою очередь то, что оно есть для себя, оно есть не поистине, a eсть нечто инoe, чем то, чем оно хочет быть: для-себя-бытие есть, напротив, потеря себя самого и отчуждение себя есть, напротив, самосохранение.- Налицо, следовательно, тот факт, что все моменты оказывают всеобщую справедливость друг по отношению к другу, каждый в себе самом в такой же мере отчуждает себя, в какой вносит себя в противоположное себе и таким образом извращает его. Истинный же дух есть именно это единство абсолютно отделенных друг от друга [моментов], и при этом он достигает существования в качестве среднего термина этих лишенных самости крайних терминов именно благодаря их свободной действительности... Эти суждения и разговоры поэтому суть истинное и неодолимое, пока они преодолевают все; они - то, что единственно подлинно важно в этом реальном мире. Каждая часть этого мира достигает тут того, что ее дух (sein Geist) высказывается, или того, что о ней остроумно (mit Geist) говорится и высказывается, что она есть - Честное сознание (метафизическое мышление в области морали - Д. Л.) считает каждый момент постоянной существенностью, и оно есть необразованное безмыслие, когда не знает, что именно так оно приходит к извращению. Но разорванное сознание есть сознание извращения, и притом абсолютного извращения; понятие есть то, что господствует в этом сознании, и связывает мысли, в отношении честности далеко отстоящие друг от друга, и поэтому язык его остроумен (Geistreich)"[596].
Это рассуждение приведено столь полно потому, что здесь - основной пункт на пути гегелевского исследования развития родового опыта человечества, где диалектика обнаруживается со всей ясностью. И для гегелевской философии истории имеет большое значение, что обнаружение диалектики представляет собой не только момент самой жизни, но и продукт капиталистического отчуждения (Entäußerung) социальной и личной жизни и что, следовательно, самосознание может прийти к действительному познанию себя, к познанию как элементу и части объективной действительности лишь в этом процессе отчуждения (Entfremdung).
Сюда добавляется еще один значительный момент, а именно то, что Гегель усматривает в философии и поэзии Просвещения выражение осознанности диалектики. Конечно, обнаруживающаяся здесь диалектика еще не та, которую Гегель рассматривает как совершенную. Если внимательно вчитаться в выше приведенную цитату, то можно увидеть, что хотя описанная здесь диалектика включает в себя в качестве момента переход противоположных определений друг в друга, однако не включает в себя момент диалектического синтеза. Противоположности непрерывно переходят друг в друга и вскрывают тем самым ничтожность всех метафизических представлений о неподвижной сущности предметов, об их абстрактном тождестве с самим собой. Непрерывное преобразование одной противоположности в свою противоположность никуда не направлено, это perpetuum mobile перехода противоположностей друг в друга.
Этим объясняется, почему диалектическое изображение капиталистического общества здесь более адекватно в том смысле, который с точки зрения общественной морали является для данного анализа центральным, сравнительно с тем, где Гегель приводит эти противоречия к высшему синтезу, к "примирению".
Но такая диалектика, которая не содержит в себе направленности к прогрессу, не способна представить историю развития человечества в ее связи, в основной линии ее прогрессивного развития, как мы уже видели в связи с анализом "трагедии нравственности". Из этого вытекает противоречие в гегелевском мышлении, к которому мы еще раз возвратимся.
Речь идет не о том, что диалектическое сознание вообще достижимо в человеческом мышлении, а о том, в каких конкретных общественных связях, в какой исторической ситуации, в связи с какими идеологическими битвами происходит переход к этому идеологическому самосознанию. И здесь вновь необходимо повторить, что Гегель, с одной стороны, весь этот период истолковывает и описывает как важнейший период в человеческой истории, даже как решающий кризис. С другой стороны, диалектика "разорванного сознания" есть не только выражение этого кризиса, но одновременно решающее орудие человеческого духа в его борьбе с верой.