Пушкин, теребя и закручивая кольца рыжеватых кудрей на быстрые пальцы, светло и вдохновенно пел бы свои "Послания Друзьям Галлиполийцам" о радости побеждающего духа, о деннице, что блеснет заутра...
Облака, облака... И мысли мои, как облака.
Моя тень, ломаясь на серой гряде заборов, бежит вверх, по бурьяну. Вот и площадь с грузовиками и серый дом, где наверху, под черепичной крышей, завешенное одеялом окно твоей площадки.
Мы вместе идем к пароходу. Мы не говорим о долгих расстояниях. Мы вспоминаем наш дом, наш огромный черный рояль в гостиной и старую няньку Степаниду, у которой зуб был со свистом.
И когда вспоминаем, она смеется, и вижу я, как на её белом затылке ветер чуть треплет каштановые кудерьки, пронизанные теплой позолотой заката. Я сжимаю крепко её родные руки. Я хочу сказать, что она русская, что я горжусь ею, женой галлиполийского офицера, но вижу я пронизанные вечерней позолотой карие глаза и вспоминаю Петербург, морозный дым января, брата Женю и её зеленый портфель с серебряным ключиком.
- Ну как же ты думаешь, найдем мы когда-нибудь твой серебряный ключик?
- Найдем. Конечно. И тогда всё откроем; - усмехается она тихо.
Мы стоим у мола. Легко плеская и скатывая с весел золотые журчащие змейки, скоро подойдет от парохода шлюпка.
Час заката. Сверканья поднятых солнечных копий стынут над синими призраками гор. Вечерняя тишина подошла к белым птицам.
Трубач поет вечернюю зорю. Я знаю, полыхает на меди багряный закат. Трубач поет, подымая трубу на все четыре стороны света. Вечерняя заря летит короткими криками, точно птица бьет багряными крыльями.