Бабка Алена так радуется лесу, что не обижается и даже смущается.
— И-и, миленький! Разве я что? Полста лет прежде и я была сладенькой. А после сунуло меня в жизнь, как в бочку с рассолом. Вот оно и вышло — соленый огурец!
— Добрая закуска огурец! — шутит дед Ларион.
— А то как же! — отвечает бабка Алена. — Думала, больше не увижу урядника, а тут пришли эти поганцы.
Поганцами бабка называет фашистов, и мы знаем — сейчас бабка расскажет, как при немцах иуда староста требовал, чтобы от двух кур она сдала сотню яиц. И было бабке Алене впору самой нестись…
Мы не раз слышали это, и я тихонько дергаю Васю за рукав, а он, умница, говорит:
— Дядя Дима, а дядя Дима! Не забыть бы верши проверить, а то вынет рыбу кто-нибудь.
Тут бабка и попалась.
— А что ты думаешь? — говорит. — И вынут. За милую душу.
Мы с Васей сейчас же за дверь, в сенцы. А когда минуту спустя с удочками проходим мимо дверей, слышу, как бабка Алена спрашивает: