Теперь, после небольшого ремонта в Мурманске, он должен был идти с грузом кубиков диабаза для мощения улиц и полусотней практикантов на борту в аргентинский порт Розарио.
Рано утром 21 июня наш поезд подходил к Мурманску. Я стал глядеть в окно и скоро увидал вдали казавшийся игрушечным четырехмачтовый корабль.
Я не знаю, как выглядит Мурманск теперь; говорят, что он стал неузнаваем. Но в 1926 году это был маленький грязный городок с неправильно разбросанными домиками. Было голо, холодно, грязно. Моросил мелкий дождь.
На станции меня встретил четвертый помощник капитана с «Товарища», Михаил Михайлович Черепенников, и два матроса в дождевиках, зюйдвестках[1] и больших сапогах. Встретившие меня товарищи привезли и мне дождевик и зюйдвестку, но у меня были свои, и мы, не задерживаясь, пошли к пристани, где нас ждала шлюпка.
Это была маленькая четверка с кое-как оструганной самодельной мачтой, с грязным парусом. Весла и уключины на ней были неодинаковые.
И это была шлюпка с недавно отремонтированного учебного корабля, пришедшая за новым капитаном…
«Неужели у них все такое?» подумал я.
«Товарищ» стоял на рейде, на портовой «бочке», с не выравненными на топентах {Скорее всего, имеются ввиду топенанты - снасть бегучего такелажа, предназначенная для удержания в нужном положении рангоута. Может быть, ранее было иное написание, но скорее всего — ошибка, так далее по тексту употребляется слово «топенанты».} , смотревшими в разные стороны реями.
Необтянутый бегучий такелаж болтался по ветру, как на неряшливой лайбе.
Однако паруса, за исключением бизани, были убраны и закреплены аккуратно. Это показывало, что умелые руки на корабле есть, но нет наблюдения за тем, чтобы все выглядело так, как того требует наметанный глаз старого моряка-парусника.