Фогельштерн (Запальчиво). Но за всем тем вы — ничтожество… Великая вещь — ноги!..
Ганц Гартд. Когда-нибудь добудем и крылья. Не робейте только… Мой отец говорил: «Не робей, парень, — страх удачи не даст».
(Страшный удар грома, барон и поэт вздрагивают).
Барон. Как шумят дождь, ветер, деревья.
Фогельштерн. Вы не находите, барон, что мы здесь словно на острове тепла, света, уюта, что эти широкие окна — страшны: они зияют, словно выходят прямо в бездну, в хаос, в царство дьявола?
Барон (Вставая). Задернем занавеску (Задергивает желтые занавеси перед обеими стеклянными стенами и заставляет дверь ширмой). Замечаете, насколько стало уютнее и веселее?
Фогельштерн. Вы правы. Сидя спиною к окнам, я чувствовал сзади что-то жуткое. Вы знаете, мой дед сидел как-то раз ночью спиной к закрытому, но не задернутому окну. Он был пастор и читал Библию. Вдруг он словно почувствовал, что кто-то смотрит на него через окно. Понимаете, спиной почувствовал. Тогда он потихоньку, потихоньку вынул карманное зеркальце и, не оглядываясь назад, навел его на окно… и посмотрел: это покойница бабушка, его жена, смотрела на него, т. е., вы понимаете, она уже умерла в ту пору… она смотрела грустно, приникнув белой маской своего трупного лица к стеклу.
Ганц Гардт. Вот так случай! Очевидно, она была похоронена недавно.
Фогельштерн. Больше года.
Ганц Гардт. Где же она добыла лицо и глаза? К этому времени у нее остался только череп да немножко гнили в нем.