Барон. Почти все слова страшны, если подумать, потому что за словом скрыта вещь, а за вещью тайна.
Фогельштерн. Вы правы, барон. Я останавливаюсь на вещи, но из боязни, как бы она не сняла маски, я стою поодаль, любуюсь маской и пою ей, я боюсь, как бы нечаянно не сдернуть маски с вещи.
Барон. Ее настоящее лицо — тайна. Для нас у вещей нет лиц, а только маски.
Ганц Гардт. Хейда! Но когда вы сорвете маску, что увидите? Либо ничего, либо что-нибудь. Если ничего, то чего же тут бояться? А если что-нибудь, то убей меня Бог, если это опять не будет своего рода вещь.
Барон. Ваше простецкое рассуждение не лишено остроумия, но во втором случае вы будете перед новой маской.
Ганц Гардт. Непременно более страшной?
Барон. Н — не всегда… Часто первая маска страшна, а вторая смешна, ничтожна, иногда может быть даже приятна. Например, под покровом беспорядочных движений лежат разумные законы механики…
Ганц Гардт. Мне кажется, что мы сдергиваем с вещей маски, пока не дойдем до такой, с которой приятно или удобно иметь дело. Итак, слушай, вещь, если у тебя неприятное лицо, долой маску. И снимай их хоть сто, а я, человек, не отпущу тебя до приятного лица.
Фогельштерн. Но тогда она сама неожиданно снимет маску приятную и откроется как ужас и гибель.
Ганц Гард. Что же, тогда снова борьба, опять обдергивать ее маски, как листья капусты — до самой кочерыжки.