Панибр. Минуту терпения! Никогда не обвиняют, не выслушав обвиняемого. Собери все твое женское терпение и во имя нашего короткого, но радостного прошлого — дай мне только пять минут, только пять минут на оправдание.
Маша. Ты не можешь оправдаться (рыдает). Горе, мое горе! Не можешь ты, не можешь… Я видела.
Пан. Я умоляю, заклинаю — пять минут молчания. Возьми себя в руки и слушай, не прерывая, а потом суди.
Маша. Я слушаю.
Пан. Маруся, я действительно служил полиции.
Маша. О! какая мука!..
Пан. Я служил и революции. Но еще вернее, если я скажу — я никому не служил, а одному себе, да еще тебе, которую я обожаю. Да, да! Я готов был взорвать на воздух все эти центральные комитеты и все эти отделения и департаменты. Я вел тонкую, умную, артистическую игру, я обманывал всех, потому что передо мной витал грандиозный идеал. Я чуял в себе силы, мне надо было подняться высоко. Все равно на чьих плечах, все равно по чьим трупам — но к власти! Ничто не казалось мне невозможным. Власть, могущество! Подумай: разве не кружится от этого голова? Спасителем правительства мог я стать и получить в благодарность всемогущество, и его победоносным разрушителем мог я сделаться, и опять таки судьба… Наполеона ждала меня. Да, да, твой Рома — брат Наполеона по дерзости, по замыслам! А маленькая мораль, что она такое? Она не для нас с тобой, Маня, — она для мелких людишек! Крупный человек служит себе и никому больше!
Маша. И этих самоотверженных, героических мучеников вы продавали? И лгали, прямо и честно смотря им в глаза? А, великий человек, Наполеон! Но отчего же я не вижу ничего великого, а вижу только шпиона, покрытого с ног до головы грязью! До Наполеона вы бы не добрались, но до чинов и жалованья, пожалуй. А как относились к вам те, которые вас покупали? Как к лакею, хуже чем к лакею!
Пан. Я, это я — презирал их.
Маша. Осмельтесь сказать, что вы не брали у них денег? Откуда ваше богатство, которое, папа, ах, как я помню теперь это, называл подозрительным!