А месяц склоняется и умирает.
Что бы ни написала З. Гиппиус после этой вещи, мы знаем: даром подобные опыты не проходят. Здесь воздух разрежен, и бег саней уже не оставляет следа на снегу. Месяц, слово, страх, я -- все стало призрачным. Только "тайна лунная" сплетает "бесструнную музыку", убедительную и яркую, несмотря на холод, безнадежность и муку.
В начале своей деятельности, когда ни христианство, ни общественность не имелись в виду, Гиппиус сознательно останавливалась на тех моментах человеческой жизни, когда общественные связи рвутся и начинается свой, отдельный путь. "Новые люди", "Зеркала", отчасти и третья книга ее рассказов свидетельствуют о склонности писательницы к непонятым, огорченным, одиноким людям. Близость к чудесному и тоска считались в то время признаками значительности. Общество и общественное -- символами пошлости. Земля, прекрасная только в минуту первого цветения, значительная только осенью, в умирании, -- опутывает тысячью бессмысленных, мертвящих пут. Семья и быт -- враги человеку. Только влюбленность, уводящая от быта, может дать подлинную связь с ближним. Но и влюбленность не от мира сего. Она приходит, как вестник другой страны, а уйти за нею нельзя. Иногда смерть разоряет гнезда благополучия. Но быт везде и всегда гасит попытки движения. Светлый час издали представляется глупым сном. Дети и влюбленные приходят к сознанию реальной связи между собою и миром, "я и ты одно, -- говорят они, -- все -- Божье, и люди Божьи, Господня земля и что наполняет ее", но в них же самих находятся уклоны к разрыву.
Внимание к столкновениям "прекрасной души" и "прекрасного мига" с повседневностью могло бы далеко завести Гиппиус и бесконечно затруднить ей доступ к христианству, если бы она внесла в свою работу другие приемы. Она лишила свои "прекрасные души" упорства, искусственно остановив их рост. Она изолировала определенную черту в них, как можно растение пересадить из парника на отдельную гряду, и точно так же изолировала разлагающую силу повседневности, остановив ее набеги. Прекрасная душа и повседневность застыли, каждая отдельно. Конфликт разрешался в сказке, в выдумке о мисс Май или о полетах ведьмы, в воспоминании или благом обете, как в "Suor Maria", в случайной смерти или самоубийстве. Борьба не переносилась внутрь, а подыскивался способ устранить ее. Заклинание, формула считались достаточно сильными, и, хотя в яви все остается на своих местах, доверие писательницы к заклинаниям стало так велико, что определило весь дальнейший рост ее убеждений: нужно найти спасительную формулу, и все будет хороню.
"Прекрасная душа" была одинока и потому слаба. Повседневность душила людей порознь. Полагаться на собственные силы безумно. Таковы выводы из опыта прошлых лет. Нетрудно догадаться, что спасение будет указано у противоположного полюса.
В своих статьях Гиппиус вспоминает, что еще недавно слова "Бог" боялись люди и думали, что "если Бог, то он непременно что-нибудь отнимет". Время это, очень недавнее, еще не обращенного "декадентства". "Было и так, -- говорит Гиппиус, -- что стыдились этого слова, но теперь, благодаря обострившемуся сознанию нашего неизбывного голода, стыд, кажется, проходит. Не отнимающего, а дающего Бога нам надо -- прибавляющего тем, кто уже имеет, а мы имеем много: целую жизнь. Вот оттого-то и Бога надо искать и звать, не выходя из жизни, не покидая ни работы, ни крова, потому что и зовем мы его, любя наше жилище".
В "вопросах общественности" -- если уж нужно какое-нибудь торжественное название для попыток спасти людей не только помощью Бога, но и помощью "соборности" -- в вопросах общественности Гиппиус руководится тем же позывом выбрать путь в сторону наименьшего сопротивления. Одинокая личность разлагается. В стаде личность теряет самое свое ценное -- как пыль с бабочкиных крыльев. Утверждая себя и только себя, личность отдается во власть мертвого кольца преходящих мгновений. Утверждая Бога и только Бога, она вступает в конфликт с собою. Итак, нужно равно любить и себя, и Бога. Мир преходящ. Любить мир во имя мира -- грешно и бесцельно. Отвергать его, как то делали аскеты, тоже грешно и бесцельно. Мир -- Божий, и через Бога нужно принять мир... Стадная общественность грозит "мещанской кристаллизацией". Почитать человечество как высшую ценность тоже грешно и бесцельно, ибо это значит почитать свое преходящее "я", лишь бесконечно арифметически умноженное. Спасителен "расширяющийся индивидуализм", не забывающий последних целей -- всеобщего слияния вещей в Боге. Расширяющийся индивидуализм будет ломать старые соединения людей "во имя нового -- такого, где этот индивидуализм, при нераздельности с ними, чувствовал бы и свою неслиянность".
Спорить с подобными построениями не следует. Они могут быть вредными лишь тогда, когда вводят кого-нибудь в заблуждение. В их широте тонут все недоумения, чтобы замениться одним: какое дело миру до этой широты? Вызванные к жизни волею заинтересованного в них лица, они уже в силу этого обстоятельства ни для кого не обязательны. По внешности они напоминают изречения христианских мистиков, и, как последние, могут быть оценены лишь по тем изменениям, какие они вносят в духовную работу их создателя. Если они, действительно, связаны в качестве двигающей и направляющей силы с устремлениями творческого духа, следует определить их реальное содержание для каждого данного случая. Для других людей, неспособных расширять свое бытие в любви, эти схемы бывают нужны, как судьи, для осуждения -- чтобы разобраться в хаосе собственных переживаний и с помощью карающего меча отделить желанное от нежеланного. Тогда, запомнив, что эти схемы играют здесь лишь служебную роль, следует перенести внимание на то, за что судит себя человек. Возможен еще случай, когда крайности соединяются в едином понятии Бога, чтобы избавить философствующий ум от затруднений. Если бы не знать лирики З. Гиппиус, можно бы заподозрить происхождение ее схем из последнего источника. Но, судя по стихотворениям, гармония всеобъемлющей веры нужна ей затем, чтобы ее собственная неспособность поддержать эту гармонию обнажилась до конца.
-----
Свою веру Гиппиус связывает с будущим -- мира и своим. Для настоящего остаются обостренное внимание к дисгармонии, как ежедневная работа, и заклинания, как источник вдохновения или как светлый сон. Подобно большинству писателей, Гиппиус довольствуется указанием фактов дисгармоничности в мире, не исследуя их природы, как делал, напр., Достоевский, который испытывал "идеал Содомский" на огне "идеала Мадонны", а "идеалу Мадонны" посылал искушения Содома. Пытливость Гиппиус направлена на изобретение новых случаев, когда добро и зло заступают друг другу дорогу. Пытливость эта приводит писательницу порою к очень интересным положениям. Давно уже, в рассказе "Все к худу", она поставила вопрос о реальности ближних. Толкуя притчу о сеятеле, она допускает, что под видом проросших вражьих плевел Говоривший подразумевал людей. Может быть, не все мы -- подлинные, имеющие наследовать вечность, сыны Сущего. Враг рассеял свои созданья, свои призраки, они приняли человеческий образ и ходят среди нас, соблазняя. Может быть, и я лишь призрак? -- для того, кто не хочет воскресить в себе отмершие суеверия средневековья, для кого, как для большинства из нас, дьявол и Бог не существуют в качестве абсолютных реальностей, этот вопрос не имеет смысла. Гиппиус же возвращается к нему и в лирике. Тому же призраку зла она посвятила свой последний, вызвавший столько споров роман "Чертова кукла". Значит, у нее есть свои основания именно в эту сторону направить свое творчество.