(примечание к рис. )
А двое из пришедших уже рассказывали соплеменникам о том, что им повстречалось. Невдохновенен был их рассказ, никто не переспрашивал о мелочах, и когда речь обрывалась, родичи уныло молчали. Несмотря на солнечный свет, на тонкий узор листьев, на живой плеск рыбы возле полузалитых террас, вспоминались зимние сны о Косоглазом, о мамонтах, о Рысьих Мехах. И страх, — не бесплодный ночной страх, а дневное, охотничье, мужественное чувство опасности, — овладел племенем.
— Было одно племя бобров — теперь будет два, — с угрозою в голосе сказал Умеющий Гнуть Луки.
— И кость! Тьмы кости у них?
Беличий Зуб, подросток с короткой верхней губой, просунул между чьими-то локтями круглую голову и, покачивая ей направо и налево, с расстановкою произнес:
— И у нас тьмы! Тьмы костей! Все поняли.
— Стариковских? — сердито крикнул Умеющий Гнуть Луки.
Никто не предупредил его — «берегись» и не рассмеялся и не стал точить дальше острие шутки. Все понимали, что за рекою решается завтрашний день племени. Рысьи Меха показался им мудрее старейшин, на зов косоглазого удачника кинулись бы они все без колебаний. Ведь это он нашел Мамонтову пещеру, а не другие! И он убил Старого Крючка, потому что тот мешал племени завладеть пещерой. Образ Косоглазого — посеянный темным зимним бредом — рос по мгновеньям.
И сероватые дымки догорающих костров за рекою говорили о том, что целое пламя поддалось этому бреду и покинуло свои землянки.
Без уговора, никем не избранные отделились от толпы Умеющий Гнуть Луки и Беличий Зуб и направились к пещере. Старцы, раскрасневшись, напирали на Коренастого. Коренастый, высоко подняв посиневшие руки, срывающимся от усталости шопотом твердил одни и те же слова: