(примечание к рис. )
Выше пояса стояла трава. Иные цветы поднимались своими зонтами до плеч. Маленькие глубокие озера глядели вверх, точно глаза степи в окружении душистых и влажных травных ресниц. Здесь водилось множество кроликов. Ими охотники и питались.
Дни проходили за днями. Не было видно края равнины. Поход начинал терять свой смысл. Впереди засинело озеро большее, чем встреченные до сих пор. Охотники повернули к нему. Был жаркий полдень. И вдруг — обмерли.
По колена в воде, обмахиваясь светлыми хвостами шли лесные, с длинной шерстью, большеголовые лошади. Иные, с лоснящимися от воды боками, мирно лежали у воды. Жеребята, выбрасывая задом, носились по лугу и внезапно останавливались, дразня товарищей и закусывая сочную траву. Иные сосали маток, чмокая почти черными смешными губами и пятясь от ласково отталкивающих материнских копыт.
Пробегала ли стороной волчья стая или запах человека предчувствием будущей неволи оскорбил тонкие ноздри животных, — косяк насторожился весь, как один, исключая глупых пушистых жеребят. И хотя далеко не впервые видел охотник эту игру легкой дрожи, волною проходящую от копыт до головы, раскосые, дикие, нежные и веселые глаза, но прелесть всего этого была так сильна, что он сжался, точно хотел втиснуть свое грубое и неподвижное тело в землю.
— Сейчас уйдут, — не сказал, а как будто вздохнул он.
«Как взять коня? — мелькало у него в голове. — Нельзя взять! Разве возьмешь ветер?»
А косяк подтянулся еще больше. Дрожали тонкие ноги, дрожали уши, дрожали ноздри, слегка дрожали подтянутые животы.
В это время непокорный стригунок упрямо тянувшийся к сосцам кобылицы и награжденный ударом за недогадливость, решил исподтишка пососать чужую матку. Удивленно взглянул на него оттертый от матки жеребенок. Стригунок посмелел, легонько по пути лягнул жеребенка, сладостно шлепнул губами и прилип к сосцам чужой, казалось, спокойно стоявшей матери.