Так же поступила Гиппиус с любовью. На земле она ее не оставит: "Аньес, Аньес, я только края коснусь скользящим поцелуем". Земного здесь -- только жест идейного и неидейного кокетства. Гиппиус пытается связать любовь со смертью. "Люби меня, когда меня не станет", -- но все-таки -- люби; это не буддизм; здесь есть длительность, продолжение, какая-то духовная сокровищница, "кивот завета" любви. Или она радуется тому, что любовь выше изменчивости слов и неверности дней. Настоящей глубокой интимности, тех неуловимо прекрасных и последних черт высшей достоверности, которые делают произведение "вечным", мы не видим в известнейших стихотворениях Гиппиус, посвященных любви. "Душа одна -- любовь одна". "Любовь одна, как смерть одна". Баллада о русалке -- только баллада, хотя эпилог ее и обещает так много: "и вечно любить нам дано, -- потому, что здесь мы любя -- неслиянны". Превосходны первые строки стихотворения "Коростель":
Горяча моя постель...
Думка белая измята.
Где-то стонет коростель.
Ночь дневная пахнет мятой, --
а дальше все та же сентиментальная сказка, поэтический догмат -- неслиянности. Но наряду с этими произведениями, которые я бы охотнее отнес к прозе, если бы они не были написаны стихами, есть одно, спокойное, сосредоточенное раздумье которого дороже целого цикла откровений бесплотной влюбленности. Называется эта вещь "Ты любишь?".
Был человек. И умер для меня.
И знаю, вспоминать о нем не надо.
Концу всегда, как смерти, сердце радо --
Концу земной любви -- закату дня.