3 января 1754 года Ломоносов писал Шувалову, что весьма полезно было бы Академии издавать русский периодический журнал, в котором бы помещались в доступной для любителей чтения форме статьи академиков.
В конце года граф К. Разумовский разрешил Академии издавать этот учено-литературный журнал, под названием “Санкт-Петербургские академические примечания”, а ведение его поручалось личному врагу Ломоносова – конференц-секретарю Мюллеру. Вероятно, именно это обстоятельство было причиной того, что наш писатель стал относиться к этому изданию с первых же дней его существования весьма враждебно. Тут у Ломоносова проявилась какая-то жадность к делу, – ему как будто хотелось все занятия Академии вместить в одном своем лице, а между тем у него работы была целая пропасть и он сам стал отказываться, как мы видели уже, от некоторых возложенных на него поручений. По настоянию Михаила Васильевича вышепоименованный журнал стал выходить под названием “Ежемесячных сочинений”.
В 1755 году приступили к печатанию второго тома собрания сочинений Ломоносова. Но вскоре он преподнес в рукописи свою “Российскую грамматику” великому князю Павлу Петровичу, и тогда же было приказано отпечатать ее прежде второго тома сочинений нашего поэта.
В январе 1757 года “Грамматика” вышла в свет. Она выдержала 14 изданий, из которых два последние были сделаны Отделением русского языка и словесности нашей Академии в 1855 году, в память столетия этого труда Ломоносова.
Наш академик смотрел на свое произведение как на опыт. В предисловии он замечал, что “ни на едином языке совершенной грамматики никто не сделал”; свою он находил также неполной и несовершенной, но считал необходимым сделать в этом направлении первый шаг, “что будет другими после него легче делать”. Этот труд Ломоносова не может претендовать на полную самостоятельность: подкладкой для него послужила грамматика Смотрицкого, а отчасти и Ададурова.
1 июля 1756 года Ломоносов в публичном собрании Академии прочитал речь “Слово о происхождении света, новую теорию о цветах представляющее”. Здесь он выступил противником так называемой гипотезы истечения, придуманной для объяснения световых явлений Ньютоном. В основе ломоносовской теории лежал эфир, правда, несколько другого строения, чем тот, которым в настоящее время объясняются все явления света. По мнению Ломоносова, эфир состоит из шариков троякой величины; поверхности их изрезаны неровностями, которыми они, подобно зубчатым колесам, зацепляются друг за друга и приводятся в движение. При движении “зыблющемся” происходит световое явление, при “коловратном” – тепловое. Конечно, все эти представления кажутся теперь весьма грубыми, но в то время физические теории всех знаменитых ученых отличались еще большей грубостью. Во всяком случае, эта работа Ломоносова заставляет каждого признать за ним замечательное остроумие и в высшей степени последовательную логику.
6 марта 1757 года синод подал императрице всеподданнейший доклад, которым Ломоносов за “Гимн бороде” обвинялся в кощунстве, “в явных духовному чину ругательствах, так как поставил безразумных козлят далеко почтеннейшими, нежели попов”. Синод просил, чтобы государыня приказала публично сжечь “соблазнительные и ругательные пашквили”, а Ломоносова для надлежащего увещания и исправления отослать в синод.
Но весьма набожная императрица не подвергла Ломоносова никакой ответственности. Тогда выступил защитником осмеянных “бород” Тредиаковский. Он написал стихотворение “Переодетая борода, или Гимн пьяной голове”. Стихотворение сопровождалось письмом, в котором просили Ломоносова напечатать “Переодетую бороду” в “Ежемесячных сочинениях”. Тредиаковский в этой сатире изобразил Ломоносова грубым пьяницей и намекал, что людей, дерзающих осмеивать предметы всеобщего уважения, следовало бы сжигать в срубах. Но такой совет даже в те времена был встречен с негодованием, и на Тредиаковского посыпались сатирические стихотворения.
Тредиаковский не удовольствовался одним стихотворением и пустил по рукам письмо, полученное якобы из Холмогор от некоего Зубницкого. Здесь Ломоносов изображен слишком уж грубыми чертами: “Лучшего ничего нельзя ожидать от безбожного сумасброда и пьяницы! Не довольно того, что сей негодный ярыга, ходя по разным домам и компаниям, в разговоры употребляет всякие насмешки и ругательства благочестивому закону нашему; что презирает уставы оного и все то ни во что вменяет, что добрые люди, родившиеся в христианстве, за святое и спасительное почитают, не довольно и того, что он без разбору на весь духовный чин везде, как пес, лает: он еще и письменные противу таинств веры нашея и святыни закона глумления и ругательства употребить отважился”. И Тредиаковский самым серьезным образом доказывает, что “Гимн бороде” есть не что иное, как сплошное богохульство и кощунство. Затем он изображает Ломоносова посягающим на все авторитеты самохвалом, причиняющим государству один вред и убыток.
Конечно, Ломоносов не остался в долгу и жестоко осмеял своего завистливого врага…