Мишка привязал к маковке лестницу и дает знак:
— Готово!
Вскинули мы на плечи вторую лестницу да за купол с нею и ставим ее с другой стороны. Мишка привязал ее к своей лестнице. Кузин взял палки с рогульками, инструмент и тоже лезет. Молодцы ребята, все загодя обдумали. Стали они с двух сторон у самой маковки, зубилами отогнули на ней кромку, привязали к кресту веревку и ну выбивать его из гнезда. На улице ахают, кричат, а они бьют и бьют. Стронули с места крест, расшатали его, палками уперлись в крестовину и тужатся. Крест дрогнул, подался из гнезда и клонится, клонится.
— О-о, господи! — обмер кто-то в ограде.
Кузин и Мишка лавируют, спускают на палках крест, направляют его под лестницу и разматывают веревку.
— Принимай!
Подхватили мы крест, отвязали его, а к веревке привязали флаг. Эх, как взмыл он! Краше птицы! Поймал его Мишка и вставил на место креста. Полотнище флага распрямилось под ветром, хлопнуло и заиграло на солнце. Снизу взвились музыка, песни. Кузин пригнул к древку флага края маковки и спускается. Приняли мы одну лестницу. Мишка отвязал свою, подергал держалки — и лезет к нам. Внизу забормотали, заахали: вот, мол, сейчас бог покарает его. Даже нам дух захватило: а ну, как случится что? Подхватили мы Мишку и пошли дальше...
По балкам перебрались на колокола, через верхнее окно колокольни выставили наружу второй флаг и — назад. В ушах ветер, гомон, хлопки, а на улице тишина.
С паперти уже речи говорили. Пригляделся я к толпе, лица у иных будто пылью посыпаны: ждали беды и не дождались. Слушают, глядят, как флаги полощутся вверху, и дрожат нутром: ничего не случилось, зря кликуши каркали...
Я завел разговор с одним литейщиком и не заметил, как речи кончились. Повернулся — знамен уже нет. Я к паперти, пробрался в середину и гляжу: стены белей снега, с напрестольной материи заря горит, завод высится, слова мигают.