— Иди, ешь.
Глянул я — темней тучи она, сел и молчу. Минуту ем, другую ем. Не выдержала она: кашлем прочистила горло и берет меня за шиворот.
— Что ж, — спрашивает, — в этой конуре и задыхаться будем? А где твои вещи?
О квартире я не заботился, а вещей у меня меньше, чем слез у кота. Притворился, будто прожевываю, и давай успокаивать ее:
— Погоди, — говорю, — дай раньше завод уладить, тогда уж...
Стал рассказывать, как попал на завод, какая у нас горячая работа. Вижу, не слушает она, — и метнулся в сторону: спросил о теще, о девере, — как, мол, там они? — и опять о заводе. Слова мои, вижу, жене горше редьки. Прибрала со стола, в чайник на примусе глянула и вцепилась:
— Получаешь сколько? В пайке что дают?
А я и сам не знал, сколько получаю. Платили по частям, чайными ложками, а с пайками совсем было плохо. Я так начистоту и выложил все. Жена раскраснелась и заскрипела:
— А писал, что устроился. Какое же это устройство? Когда только моим мучениям конец будет? То ты на войне, то в партии, а теперь запираешь меня с детьми в собачью конуру. А еще революцию делали, идолы!
Слово словом погоняет да все громче и громче. В коридоре, слышу, соседи шныряют, подслушивают, смеются. Детишки проснулись и глядят на нас. Я шикаю, а жена без внимания.