— Нет, — злится, — ты сам раньше скажи мне: голые мы? босые мы? Ну?
— Есть, — отвечаю, — такой грех...
— Ага-а, радуется, — так для чего ж вы при такой нашей жизни тверезую политику наводите? Мало вам, что голые мы, совсем до доски хотите довести нас? Вы же делаете нам прямое разорение! Какое? А вот какое. Продавали нам люди самогон по сходной цене, а как взяли вы их под ноготь, они стали шкуру с нас драть. Всю нашу получку отдали вы самогонщикам, — вот какая от вас польза рабочему человеку. И получи ты от меня за это пролетарское спасибо, на, получи, да не лопни...
Отступил от меня Родька и отвешивает в пояс поклон! Губы у него совсем белые, в горле от надсаду хрипит.
Залихорадило меня.
— Будь, — говорю, — Родька, другом, не выкручивайся, не злись; я всю твою политику насквозь вижу...
Покраснел он и чуть слюной не брызжет.
— Какую ты мою политику можешь видеть? Какая такая моя политика?
— Самая паршивая, — отвечаю: — идешь ты в деревню к мужикам за дешевым самогоном, пустишь там всю получку на ветер, а твоя жена, твои дети слезами закусят...
— Пошел ты, — ругается, — ко всем чертям! И не проповедуй, не лезь в попы. Я работал и хочу душу отвести. А вы что сделали. Прикинь-ка, в какую копейку влетит нам ваша тверезая линия?.. А-ан, не надо пить? Я, значит, виноват, что у меня под сердцем скребет? Я виноват? Сделай, чтоб не скребло, сделай, в ноги поклонюсь, карточку твою повешу у себя... Не можешь? Ну, и закройся. В бога не веришь, так хоть ради своего Маркса или Ленина скажи, куда мне итти? В клуб, скажешь, в кружок? Тьфу на тебя! Придешь туда, весь посинеешь от скуки. Может, посоветуешь книжки читать? Все, брат, перечитал, все передумал...