Хор
О лира, лей негромко звуки.
Красавицей владеет сон.
Но опиши, какие муки
Того терзают, кто влюблен.
Песня
По прихоти душою править,
В полон навеки сердце взять,
Отважных, мудрых, всех заставить
Свои оковы целовать —
Вот власть Любви, и мной она,
Увы, изведана сполна.
Дни проводить, томясь тоскою,
Ночами до зари не спать,
Других презрев, жить ей одною,
Вдали нее рыдать и ждать —
Вот боль Любви, и мной она,
Увы, изведана сполна.
Прочесть ответ в очах невинных,
И губы жаркие прижать
К губам, не ведавшим мужчины,
И целовать, и целовать!
Любви награда вот! Она
Увы, увы, мне не дана!
Хор
Умолкни, лира! Сладкой власти
Снов прерывать я не хочу.
Пусть скажут ей они о страсти,
Хоть ты молчишь и я молчу!
Музыка смолкла. Певцы удалились, и улицу окутала тишина. Антония отошла от окна с сожалением. Как обычно, она поручила себя покровительству святой Росолии, произнесла молитвы и легла. Сон недолго заставил себя ждать, принеся ей облегчение от страхов и тревоги.
Было уже почти два часа ночи, когда сладострастный монах решился направить свои стопы к жилищу Антонии. Уже упоминалось, что его монастырь соседствовал с улицей Сан-Яго. Никем не замеченный, он приблизился к дому. Перед дверью он в нерешительности остановился, раздумывая над чудовищностью задуманного преступления, над последствиями разоблачения и над вероятностью того, что Эльвира после уже случившегося заподозрит, что насильник, обесчестивший ее дочь, это он. С другой стороны, казалось ему, ее подозрения так подозрениями и останутся, никаких доказательств его вины не будет, и кто поверит, что Антония была поругана и не знает где, когда и кем? И, наконец, он уповал, что его добрая слава достаточно укрепилась и никто не станет слушать ничем не подтвержденных обвинений двух никому не известных женщин. Этот последний довод был крайне шатким. Монах не ведал, как капризны хвалы света, как достаточно одного мига, чтобы вчерашний кумир стал предметом всеобщего омерзения. Как бы то ни было, но он пришел к выводу, что начатое надо довершить, и поднялся по ступенькам крыльца. Лишь только он прикоснулся к двери своим серебряным миртом, она распахнулась, и он мог беспрепятственно войти. А едва монах переступил порог, как дверь затворилась за ним сама собой.