Обсудив с командиром бригады все детали предстоящей операции и имея впереди еще много свободного времени, я пошел к себе пешком. Любуясь в овраге раскинувшейся передо мной чудесной картиной занесенного снегом леса, я с наслаждением вдыхал морозный воздух. Машины из бригады ходили там, наверху, в поле, по накатанной дороге. Здесь же, на дне огромной, поросшей лесом впадины, лежал глубокий снег и идти приходилось, увязая в нем по колена.
Погода снова стала портиться. Подул холодный ветер, поднимая впереди меня облако снега. Начинало темнеть, когда уставший, озябший и основательно проголодавшийся я добрался, наконец, до расположения своего подразделения.
В воздухе метались клубы черного дыма, валившего из труб специальных плоских железных печек, поставленных для обогрева под каждой машиной. Гулко раздавался рокот прогреваемых моторов. Дежурные экипажи находились в машинах, а остальные танкисты забрались в землянки. Обжигаясь, пили они из жестяных кружек чай и вели бесконечные солдатские разговоры.
В нашей землянке, как обычно, было полно народу. Уже давно установилась в роте традиция собираться по вечерам в помещении, где располагался Кудряшов. Здесь люди проводили не часто выпадавшие на долю фронтовиков свободные минуты за дружеской беседой на всевозможные темы, за чтением интересных книг, которые Иван Федорович ухитрялся доставать в любой обстановке. Иногда по какому-либо поводу разгорался горячий спор.
Кудряшов, как человек опытный, давал ему нужное направление, делая это умело и незаметно для споривших.
Все наши танкисты полюбили эти вечера и всегда с нетерпением ждали подходящего случая, чтобы собраться вместе. Привык к этому и я, Иногда, бывало, зайдешь вечером в землянку и, увидев ее пустой, сразу почувствуешь, что сегодня чего-то не хватает, что нарушился обычный порядок. В таких случаях здесь долго не задерживаешься, а идешь к солдатам, где они выполняют какую-либо срочную работу. И тут слышишь, как из танка или свежевырытого капонира доносится знакомый веселый голос моего замполита. Сразу становится хорошо на душе, и чувствуешь себя в кругу сплоченных боевой дружбой товарищей, в близкой и дорогой фронтовой семье.
Когда я вошел в землянку, в лицо мне ударило густой волной сизого махорочного дыма. Во время работы часто некогда бывает и покурить. Зато здесь, на «вечорке», как прозвали солдаты наши дружеские встречи, курили все отчаянно много, так что иной раз в землянку страшно было заглянуть. Но никто, кроме фельдшера Никитина, которого все называли доктором, не видел в этом ничего особенного. Только Никитин всегда приходил в ужас от махорочного дыма и обвинял замполита в санитарном невежестве, ругал его за то, что он позволяет людям отравляться в такой атмосфере. А за здоровье их он, Никитин, несет-де полную ответственность.
Однажды, когда мы переехали на новое место и еще не успели разместиться, наш доктор в сопровождении своего санитара Чечирко, несшего большую саперную лопату, подошел к замполиту и серьезно спросил:
— Ты где будешь размещаться, Иван Федорович?
— Вот в той землянке, — указал Кудряшов, удивленно посмотрев на Никитина. — Зачем это тебе знать понадобилось?