— Как себя чувствуешь, Иван Федорович? — спросил я его.
— Хорошо. Да не обо мне сейчас спрашивать надо, — сказал он.
Сунув руку в карман, Кудряшов тут же вынул ее и, смущенно улыбнувшись, показал на свои брюки. От бедра и до самого валенка они были распороты осколком и из них торчала клочьями вата, запачканная возле колена кровью.
— Ногу сильно повредило?
— Нет, немного царапнуло. А вот портсигар мой повредило изрядно.
Вынув вместо своего, хорошо всем известного кожаного портсигара какой-то обрывок, он с сожалением помял его в руках и бросил, в снег.
Я подал ему свой портсигар. Его мне подарил отец, и я очень дорожил им. Эта вещь была, искусно выточена из мореного дуба, а крышка узорно расписана раскаленной иглой. Отец месяца три, небось, каждый вечер после работы трудился над этим портсигаром и подарил его мне ко дню рождения, как раз совпавшему с днем моего ухода на фронт. Это было у меня все, что осталось как память о родных. Что с ними теперь, я ничего не знал.
Кудряшов закурил и протянул мне портсигар обратно.
— Возьми его, Иван Федорович, дарю тебе. Я все равно им не пользуюсь, а насыпаю табак прямо в карман.
— Так ведь это же чей-то подарок, — сказал он, рассматривая выжженный рисунок.