Он протягивает руку Паше, та смотрит на его пальцы, несколько секунд не решается коснуться их, потом пожимает руку Сашке так, точно отталкивает ее.
Уходим. На дворе Сашка бормочет, туго натягивая картуз:
— Чёрт… Не любит меня девчушка… Да и мне стыдно пред нею. Не приду я вечером…
Неприятные мысли точно сыпью выходят на его лицо, он краснеет.
— Надобно бросить Степаху, — это нехорошее баловство! И вдвое старше она меня, и всё…
Но, свернув за угол улицы, он уже ухмыляется и размышляет тепло, без тени хвастовства:
— Любит она меня, как цветок холит, ей-богу, право! Даже — совестно. До того иной раз хорошо с ней… лучше матери родной! Замечательно. Эх, бабы, — знаешь, брат, трудно с ними! Хороший народ, между прочим… Очень много надо любить их… а — разве угодишь на всех?
— Так ты бы хоть одну хорошо полюбил, — предлагаю я.
— Одну, одну, — задумчиво ворчит он. — Попробуй-ка одну-то…
Он смотрит в даль, за синюю полосу реки, на рыжие луга, на черный, встрепанный осенним ветром кустарник, бедненько одетый золотом листьев. Лицо Сашки — мило-задумчивое, видно, что он по горло сыт приятными воспоминаниями и они играют на душе его, как лучи солнца на воде ручья.