— Браво, дочь моя! — воскликнул Варавка, развалясь в кресле, воткнув в бороду сигару. Лидия продолжала тише и спокойнее:
— Нужно забыть о себе. Этого хотят многие, я думаю. Не такие, конечно, как Яков Акимович. Он… я не знаю, как это сказать… он бросил себя в жертву идее сразу и навсегда…
— Как слепой в яму упал, — вставил Варавка, а Клим, чувствуя, что он побледнел от досады, размышлял: почему это случается так, что все забегают вперед его? Слова Томилина, что люди прячутся друг от друга в идеях, особенно нравились ему, он считал их верными.
— Это говорит Томилин, — с досадой сказал он.
— Я не сказала, что это мной придумано, — отозвалась Лидия.
— Ты слышала это от Макарова, — настаивал Клим.
— И — что же?
— Дядя Яков — жертва истории, — торопливо сказал Клим. — Он — не Иаков, а — Исаак.
— Не понимаю, — сказала Лидия, подняв брови, а Клим, рассердясь на себя за слова, на которые никто не обратил внимания, сердито пробормотал:
— Когда Макаров пьян, он говорит отчаянную чепуху. Он даже любовь называет рудиментарным чувством.