А Макаров задумчиво бормотал:
— Иногда кажется, что понимать — глупо. Я несколько раз ночевал в поле; лежишь на спине, не спится, смотришь на звезды, вспоминая книжки, и вдруг — ударит, — эдак, знаешь, притиснет: а что, если величие и необъятность вселенной только — глупость и чье-то неумение устроить мир понятнее, проще?
— Кажется, это из Томилина, — напомнил Клим. Макаров подумал, подымил папиросой.
— Все равно — откуда. Но выходит так, что человек не доступен своему же разуму.
Макаровское недовольство миром раздражало Клима, казалось ему неумной игрой в философа, грубым подражанием Томилину. Он сказал сердито и не глядя на товарища:
— Года через два-три мы перестанем думать об этих…
Он хотел сказать — глупостях или пустяках, но удержался и сказал:
— Так наивно…
Погасив папиросу о подошву своих сандалий, Макаров спросил:
— В дураки пойдем?