Дмитрий тяжело завозился, вооружаясь костылем, и сказал дразнящим тоном:
— А все-таки этот ваш Верлен хуже Фофанова. У рояля звучал приятный голос Кутузова:
— Уже Галлен знал, что седалище души в головном мозгу…
— Вы головным мозгом поете так задушевно? — спросил Туробоев.
«Как везде, — подумал Клим. — Нет ничего, о чем бы не спорили».
Марина, схватив Кутузова за рукав, потащила его к роялю, там они запели «Не искушай». Климу показалось, что бородач поет излишне чувствительно, это не гармонирует с его коренастой фигурой, мужиковатым лицом, — не гармонирует и даже несколько смешно. Сильный и богатый голос Марины оглушал, она плохо владела им, верхние ноты звучали резко, крикливо. Клим был очень доволен, когда Кутузов, кончив дуэт, бесцеремонно сказал ей:
— Нет, девушка, это не про вас писано.
Марина и Дмитрий со своим костылем занимали места в комнате больше всех. Дмитрий двигался за девицей, как барка за пароходом, а в беспокойном хождении Марины было что-то тревожное, чувствовался избыток животной энергии, и это смущало Клима, возбуждая в нем нескромные и нелестные для девицы мысли. Еще издали она заставляла его ждать, что толкнет тугой, высокой грудью или заденет бедром. Казалось, что телу ее тесно не только в платье, но и в комнате. Неприязненно следя за нею, Клим думал, что она, вероятно, пахнет потом, кухней, баней. Вот она, напирая грудью на Кутузова, говорит крикливо и, кажется, обиженно:
— Ну да, ношу джерси, потому что терпеть не могу проповедей Льва Толстого.
— Ух, — воскликнул Кутузов и так крепко закрыл глаза, что все лицо его старчески сморщилось.