Глафира Исаевна брала гитару или другой инструмент, похожий на утку с длинной, уродливо прямо вытянутой шеей; отчаянно звенели струны, Клим находил эту музыку злой, как все, что делала Глафира Варавка.
Иногда она вдруг начинала петь густым голосом, в нос и тоже злобно. Слова ее песен были странно изломаны, связь их непонятна, и от этого воющего пения в комнате становилось еще сумрачней, неуютней. Дети, забившись на диван, слушали молча и покорно, но Лидия шептала виновато:
— Она может лучше, но сегодня не в голосе. И спрашивала, очень ласково:
— Ты сегодня не в голосе, мама? Ответ матери был неясен, ворчлив.
— Вот видите, — говорила Лидия, — она не в голосе.
Клим думал, что, если эта женщина выздоровеет, она сделает что-нибудь страшное, но доктор Сомов успокоил его. Он спросил доктора:
— Глафира Исаевна скоро встанет?
— Вместе со всеми, в день страшного суда, — лениво ответил Сомов.
Когда доктор говорил что-нибудь плохое, мрачное, — Клим верил ему.
Если дети слишком шумели и топали, снизу, от Самгиных, поднимался Варавка-отец и кричал, стоя в двери: