— Я, конечно, не думаю, что мои предки напутали в истории страны так много и были так глупо преступны, как это изображают некоторые… фабриканты правды из числа радикальных публицистов. Не считаю предков ангелами, не склонен считать их и героями, они просто более или менее покорные исполнители велений истории, которая, как вы же сказали, с самого начала криво пошла. На мой взгляд, ныне она уже такова, что лично мне дает право отказаться от продолжения линии предков, — линии, требующей от человека некоторых качеств, которыми я не обладаю.
— Это — что же? — взвизгнул Лютов. — Это — резиньяция? Толстовство?
— Помнится, я уже говорил вам, что считаю себя человеком психически деклассированным… Раздались шлепающие шаги.
— Что — умер? — спросил Туробоев, ему ответил голос Макарова:
— Разумеется. Налей чаю, Владимир. Вы, Туробоев, поговорите с урядником еще; он теперь обвиняет кузнеца уже не в преднамеренном убийстве, а — по неосторожности.
Самгин отошел от окна, причесался и вышел на террасу, сообразив, что, вероятно, сейчас явятся девицы.
Огонь лампы, как бы поглощенный медью самовара, скупо освещал три фигуры, окутанные жарким сумраком. Лютов, раскачиваясь на стуле, двигал челюстями, чмокал и смотрел в сторону Туробоева, который, наклонясь над столом, писал что-то на измятом конверте.
— Почему ты босый? — спросил Клим Макарова, — тот, расхаживая по террасе со стаканом чая в руке, ответил:
— Сапоги в крови. Этому парню…
— Ну, довольно! — сказал Лютов, сморщив лицо, и шумно вздохнул: — А где же существа второго сорта?