— Эта Спивак — интересная женщина. И — деловая. С нею — просто. Квартиру она устроила очень мило, с большим вкусом,
Клим, подумав, что она слишком быстро покончила с дядей Яковом и что это не очень прилично, спросил:
— Похоронили его? Мать удивленно ответила:
— Но ведь в телеграмме сказано: «Тринадцатого скончался и вчера похоронен»…
Скосив глаза, рассматривая в зеркале прыщик около уха, она вздохнула:
— Сейчас пойду напишу об этом Ивану Акимовичу. Ты не знаешь — где он, в Гамбурге?
— Не знай».
— Ты давно писал ему?
С раздражением, источник которого был не ясен для него, Клим заговорил:
— Давно. Должен сознаться, что я… редко пишу ему. Он отвечает мне поучениями, как надо жить, думать, веровать. Рекомендует книги… вроде бездарного сочинения Пругавина о «Запросах народа и обязанностях интеллигенции». Его письма кажутся мне наивнейшей риторикой, совершенно несовместной с торговлей дубовой клепкой. Он хочет, чтоб я унаследовал те привычки думать, от которых сам он, вероятно, уже отказался.