Качаясь, точно язык в колоколе, он заревел, загудел:
— С-сомневающимся… в бытии б-божием… — ан-наф-фема!
— Ана-афема! Ана-афема! — пронзительно, с восторгом запел Лютов, дьякон вторил ему торжественно, погребально.
— Молчать! — заорал Макаров. Рев дьякона оглушил Клима и столкнул его в темную пустоту; из нее его поднял Макаров.
— Вставай! Уже пятый час.
Самгин медленно поднялся, сел на диван. Он был одет, только сюртук и сапоги сняты. Хаос и запахи в комнате тотчас восстановили в памяти его пережитую ночь. Было темно. На столе среди бутылок двуцветным огнем горела свеча, отражение огня нелепо заключено внутри пустой бутылки белого стекла. Макаров зажигал спички, они, вспыхнув, гасли. Он склонился над огнем свечи, ткнул в него папиросой, погасил огонь и выругался:
— О, чорт! Потом спросил:
— Что же, ты думаешь, Лидия влюбилась в этого идиота?
— Да, — сказал Клим, но через две-три секунды прибавил: — Наверное…
— Ну… Иди, мойся.