— Во мне — ничего не изменилось, — подсказывала ему Лидия шопотом, и ее шопот в ночной, душной темноте становился его кошмаром. Было что-то особенно угнетающее в том, что она ставит нелепые вопросы свои именно шопотом, как бы сама стыдясь их, а вопросы ее звучали все бесстыдней. Однажды, когда он говорил ей что-то успокаивающее, она остановила его:
— Подожди — откуда это? Подумала и нашла:
— Это из книги Стендаля «О любви»»
Вскочив с постели, она быстро прошла по комнате, по густым и важным гелям' деревьев на полу. Ноги ее, в черных чулках, странно сливались с тенями, по рубашке, голубовато окрашенной лунным светом, тоже скользили тени; казалось, что она без ног и летит. Посмотрев в окно, она остановилась пред зеркалом, строго нахмурив брови. Она так часто и внимательно рассматривала себя в зеркале, что Клим находил это и странным- и смешным. Стоит, закусив губы, подняв брови, и гладит грудь, живот, бедра. Кроме ее нагого тела в зеркале отражалась стена, оклеенная темными обоями, и было очень неприятно видеть Лидию удвоенной: одна, жива», покачивается на полу, другая скользит по неподвижной пустоте зеркала.
Клим неласково спросил ее:
— Ты думаешь, что уже беременна?
Руки ее опустились вдоль тела, она быстро обернулась, спросила испуганно:
— Что-о?
И, присев на стул, сказала жалобным шопотом:
— Но ведь не всегда же родятся дети! И ведь еще нет шести недель…