Спивак приподняла голову и посмотрела на Клима с улыбкой, еще более смутившей его.
— Вы ему не говорите, — попросил он. Отложив шитье на стол, она спросила:
— Иноков не нравится вам?
— Да, в нем есть что-то неприятное, — не сразу ответил Самгин.
— Грубоватость, — подсказала женщина, сняв с пальца наперсток, играя им. — Это у него от недоверия к себе. И от Шиллера, от Карла Моора, — прибавила она, подумав, покачиваясь на стуле. — Он — романтик, но — слишком обремененный правдой жизни, и потому он не будет поэтом. У него одно стихотворение закончено так:
Душу мою насилует отчаяние,
Нарядное, точно кокотка,
В бумажных цветах жалких слов.
Это очень неловко сказано; он вообще неловок и в словах и в мыслях, вероятно, потому, что он — честный человек.
Говоря, она мягкими жестами оправляла волосы, ворот платья, складки на груди.