Люди перетасовывались, около знамени взмыли еще три красных флага.
— Товарищи! Господа! — кричал Правдин. — Подумайте, к чему может привести вас…
— Кого это — вас? — закричал на него рыжий гимназист.
Гривастый человек взмахнул головой, высоко поднял кулак и сильным голосом запел:
— «Вы жертвою пали», — Самгин взглянул в его резкое лицо и узнал Вараксина, друга Дунаева.
Правдин, сняв шляпу, грустным тенорком подхватил:
— «Любви беззаветной к наро-оду».
Пошли не в ногу, торжественный мотив марша звучал нестройно, его заглушали рукоплескания и крики зрителей, они торчали в окнах домов, точно в ложах театра, смотрели из дверей, из ворот. Самгин покорно и спокойно шагал в хвосте демонстрации, потому что она направлялась в сторону его улицы. Эта пестрая толпа молодых людей была в его глазах так же несерьезна, как манифестация союзников. Но он невольно вздрогнул, когда красный язык знамени исчез за углом улицы и там его встретил свист, вой, рев.
— Чорт побери — слышите? — спросил Правдин, ускоряя шаг, но, свернув за угол, остановился, поднял ногу и, спрятав ее под пальто, пробормотал, держась за стену, стоя на одной ноге: — Ботинок развязался.
Самгин через очки взглянул вперед, где колыхались трехцветные флаги, блестели оклады икон и воздух над головами людей чертили палки; он заметил, что некоторые из демонстрантов переходят с мостовой на панели. Хлопали створки рам, двери, и сверху, как будто с крыши, суровый голос кричал: