Это — Брагин, одетый, точно к венцу, — во фраке, в белом галстуке; маленькая головка гладко причесана, прядь волос, опускаясь сверху виска к переносью, искусно — более, чем раньше, — прикрывает шишку на лбу, волосы смазаны чем-то крепко пахучим, лицо сияет радостью. Он правильно назвал встречу неожиданной и в минуту успел рассказать Самгину, что является одним из «сосьетеров» этого предприятия.
— Вы заметили, что мы вводим в старый текст кое-что от современности? Это очень нравится публике. Я тоже начинаю немного сочинять, куплеты Калхаса — мои. — Говорил он стоя, прижимал перчатку к сердцу и почтительно кланялся кому-то в одну из лож. — Вообще — мы стремимся дать публике веселый отдых, но — не отвлекая ее от злобы дня. Вот — высмеиваем Витте и других, это, я думаю, полезнее, чем бомбы, — тихонько сказал он.
— Да, — согласился Самгин, — пусть все… улыбаются! Пусть человек улыбается сам себе.
— Замечательно сказано! — с восхищением прошептал Брагин. — Именно — сам себе!
— Пусть улыбнется! — строго повторил Самгин.
— Я и Думу тоже — куплетами! Вы были в Думе?
— Нет. В Думе — нет…
— Это — митинг и ничего государственного! Вы увидите — ее снова закроют.
— Не надо, — пусть говорят, — сказал Самгин.
— Да, разумеется, — лучше под крышей, чем на улицах! Но — газеты! Они все выносят на улицу.