В комнате Алексея сидело и стояло человек двадцать, и первое, что услышал Самгин, был голос Кутузова, глухой, осипший голос, но — его. Из-за спин и голов людей Клим не видел его, но четко представил тяжеловатую фигуру, широкое упрямое лицо с насмешливыми глазами, толстый локоть левой руки, лежащей на столе, и уверенно командующие жесты правой.
— Позвольте, товарищ, — слышал Самгин. — Неразумно, неисторично рассматривать частные неудачи рабочего движения…
— Преступные ошибки самозванных вождей! — крикнул сосед Самгина, плотный человек с черной бородкой, в пенснэ на горбатом носу.
— Разумнее считать их уроками истории… Толкая Самгина и людей впереди его, человек в пенснэ безуспешно пробивался вперед, но никто не уступал ему, и он кричал через головы:
— Сколько вы погубите рабочих?
— Меньше, чем ежедневно погибает их в борьбе с капиталом, — быстро и как будто небрежно отвечал Кутузов. — Итак, товарищи…
Но голос его заглушил густой и мрачный бас высокого человека с длинной шеей:
— Обе ваши фракции дробят общественное движение, командование; восстанием должна руководить единая партия, это — азбука!
— Идите учить детей этой азбуке, — немедленно отозвался Кутузов.
Прозвучал грубый голос Пояркова: